Сны как пробуждение

Но почему только сейчас! Когда уже ничего изменить нельзя! Отчего нельзя открыть глаза и стряхнуть с себя этот страшный сон.

И вот мы снова в своем загородном доме. Олья красивая, в кисейном платье, с распущенными волосами подносит поднос с чаем и сладостями. Мы с Димитриу сидим на открытой веранде в плетеных креслах. Маленький Петрос у брата на коленях играет блестящими пуговицами. Николас на полу возится с котенком. Легкий бриз веет со стороны моря, развивая кружевные занавески на окнах.

"Ну, что ты решил?– спрашивает брат.

– На рассвете я отплываю".

"Конечно, мы поедем с тобой.– С улыбкой отвечаю я ему.– Иначе и быть не может. К тому же моя жена так давно хочет съездить на родину. Повидать родных. И показать им наших чудесных сыновей. Да и я много лет не видел маму. Нам давно пора было это сделать".

Олья, расцветая, подает мне чашку дымящегося чая.

" Иди, дорогая, собирайся. Утром мы уезжаем".

Петрос заливисто смеется и протягивает мне пухлые ручонки....

Я прихожу в себя от ледяных брызг, обдавших меня.

Волны опять усилились и некоторые, особо большие, захлестывают палубу. Я, по-прежнему, сижу скрючившись, прижав к себе мертвое тельце моего сына.

После слов Ольи, я верю, что мы спасемся, вот только не представляю, как теперь буду смотреть в глаза жене. Ведь это я, своим жестоким упрямством убил собственного ребенка.

Матросы за ноги оттаскивают к борту два тела, лежащие рядом со мной. Еще двое не вынесли тягот пути. У людей уже даже нет сил кашлять, и они хрипят, задыхаясь.

Матросы ходят среди тел, поворачивают их, заглядывая в глаза – живы ли. Мертвых выкидывают за борт. Там, куда мы плывем, у них нет родных, которые будут приходить на их могилы и скорбеть. Мы даже не знаем имен своих попутчиков. Живым выдают по несколько кусков сухарей и жестяную кружку с водой. Я уже ничего не хочу – ни есть, ни пить, ни жить.  Но машинально съедаю сухари, запивая водой. Кружку забирают и вновь наполняют для следующего. Я понимаю, что передо мной из нее мог пить больной человек. Но мне уже все равно.

Я все пытаюсь понять, почему не видел очевидного, отчего столько лет был абсолютно уверен, что моя правда – единственная правда. Поудобнее устроив тело сына на коленях, я достаю из кармана мешочек с золотом. Высыпаю несколько монет в ладонь и внимательно смотрю на них. При этом я сейчас ровным счетом ничего не испытываю. Точнее нет. Испытываю. Отвращение. До тошноты. Это они, эти тусклые желтые кружочки застлали мне ум.