Сны как пробуждение

А сейчас я брел почти час, периодически опускаясь на лавочки в тени деревьев и переводя дух. Трудно было поверить, что еще совсем недавно у меня было молодое и крепкое тело. Сейчас я чувствовал себя дряхлым и разбитым. У ворот дома моего тестя еще издали я заметил сына. Он беззаботно играл в дорожной пыли с соседскими мальчишками. Слезы полились из глаз при виде моего мальчика, оставшегося в живых. Эти дни я запрещал себе думать о Петросе.

Но сейчас непроизвольно искал его взглядом. Они всегда играли вместе.

Мозг словно отсек воспоминания о том, что случилось в те страшные дни в море, и теперь отказывался верить, что Петроса больше нет.

Николас радостно подбежал ко мне, но у меня даже не было сил поднять его на руки и подбросить, как я обычно делал. Тяжело опустившись рядом с ним на колени, я крепко прижал сына к себе. Он был жив! Бог спас его! Как же я был счастлив в эту минуту!

Потом, держась за руки, мы пошли в дом. Тесть с тещей сухо поздоровались со мной. Они имели полное право осуждать мужчину, явившегося причиной болезни и страданий их дочери и смерти их внука.

Николас довел меня до дверей спальни Ольи и убежал играть на улицу.

Я, такой всегда властный и нетерпимый, робко вошел и нерешительно замялся у порога. В небольшой комнатке было сумрачно, и женщина, лежащая на кровати, казалась девочкой. Олья сильно похудела. Глаза и щеки ввалились, на заострившихся скулах горел лихорадочный румянец. Ее роскошные волосы остригли, чтобы легче было ухаживать за нею во время болезни.

Жена повернула голову и безучастно посмотрела на меня. По этому взгляду я понял, что она мне не рада. Ей безразлично. Вдруг Олья закашлялась, и сразу стало видно, как же сильно она больна. В комнату вбежала ее мать, приподняла невесомое тело, подождала, пока не прошел приступ, обтерла испарину с лица, дала напиться и, не глядя на меня, вышла.

Олья отвернулась. Она не желала со мной разговаривать и не собиралась меня прощать.

Я стал навещать семью ежедневно.

Садился прямо на пол у кровати жены и часами сидел молча. Я сам кидался к ней, когда ее мучил кашель, сам поил ее. Тот грубый мужчина, относящийся к этой женщине, как к служанке, к бессловесной рабыне, умер во время шторма. Сейчас у меня не было никого дороже ее. Ее и нашего сынишки. Постепенно Олья стала разговаривать со мной. И я с трудом, но убедил ее после выздоровления вернуться в мой дом.

Отец выделил мне крыло нашего большого дома.