Бог бабочек

Хочу возразить – продолжить возражать, – но я сильно устала. Так сильно. И в этом милом кабинете с кожаным диваном и часами-ходиками чертовски холодно.

Брюнетка хмурится и постукивает ручкой по ежедневнику.

– Ты со мной не согласна, да?.. Но вот как бы ты сама назвала то, что он делает?

– То, что он делает? Вы о чём?

– В целом – о линии его поведения с тобой. Он же манипулирует тобой, используя свою сексуальную привлекательность! Почему ты позволяешь ему это? Почему отказываешься себя уважать?

Манипулирует тобой, используя свою сексуальную привлекательность.

Хочется расхохотаться в голос, но я спокойно отвечаю:

– Наверное, Вы меня не поняли. Всё совсем не так.

Брюнетка забрасывает ногу на ногу, готовясь к новой атаке. На ней ярко-синий брючный костюм – Вера оценила бы такой.

– Вот сколько ты сейчас весишь?

– Сорок три… Или сорок два.

– Сорок два. И разве это не порыв схлопнуться в пустое место? Не существовать? – она сводит ладони, демонстрируя «схлопывание».

Её жесты довольно богаты, но с твоими всё равно не сравнятся.

– Я не знаю.

– Знаешь. Вытащи себя из его кардиограммы.

– Синусоиды.

Она приподнимает брови.

– Что?

– Не кардиограммы, а синусоиды. Он это так называет. Своей синусоидой.

На пару секунд она теряется. Жаль, что всего на пару.

– Тогда из синусоиды. Черти свою собственную!

Не отвечая, рассеянно тру мочку уха.

– А, значит, даже слушать меня не хочешь?!

Отвожу руку от уха, нервно смеясь.

– Кошмар. А Вы всегда так делаете?..)

* * *

… – «Иногда мы намеренно вспоминаем те периоды, когда нам было плохо. Все объясняют это по-разному: ностальгией, или, наоборот, радостью от того, что теперь всё иначе, или чем-то сугубо своим. И лишь немногие могут признаться себе, что у этого нет разумных причин – нами движет только невнятная тоска по боли и трудностям».

Размеренно читаю вслух начало твоего отрывка-заметки; ты, по-кошачьи подобрав под себя ноги, жадно ждёшь моего вердикта.

Я знаю это ожидание, но давно не видела его воочию, – слишком давно. Неужели я дорвалась даже до этого – до твоей робости (редкой, парадоксальной гостьи), до по-детски радостного и взволнованного предвкушения, до многословных, взахлёб, объяснений того, что в тексте и так очевидно? До тонкой алхимии в изменениях твоего лица, когда ты воспринимаешь мои слова то как приговор, то как высшую награду?..

Невозможно. Немыслимо.