Осиновая корона

Возможно, с самим наместником Велдакиром, который за что-то ополчился на семью Каннерти.

Но так ли уж важно это, когда есть вещи пострашнее?.. Отец никогда больше не поцелует её в лоб на ночь своими сухими губами, и не окинет любовным взглядом гобелен со сценой поединка напротив своей кровати-тюрьмы, и не попросит слабым голосом подать ему воды со столика. Басовитый смех дяди Горо больше не будет сотрясать стены обеденного зала; дядя не подхватит Уну на руки, вернувшись из Академии или Меертона; не будет с солидным видом обсуждать с соседями достоинства и недостатки нового помёта гончей суки…

Не будет – не станет – никогда больше.

Осины своим упрямым шелестом повторяли над ней то же самое; как жестоки, оказывается, их тонкие ветви!

Наверное, уже близился полдень, когда Уна вдруг ощутила, что ей трудно дышать от слёз, а горло будто сдавил железный обруч. Она ни разу не расплакалась при матери – не могла… Ну что ж, лучше осиновой аллеи места для этого и не придумать.

Уна завела руку за спину и прошлась по мелким трещинкам ствола котяшками пальцев.

Мать уже, должно быть, написала тёте Алисии; в какое же горе это её повергнет – потерять сразу двух братьев, потерять так нелепо… Солёная щипучая пелена застилала глаза; Уна прикусила губу и повторила движение. Ей по-детски хотелось боли; пусть будет ссадина, пусть она кровоточит. Человек в плаще вонзил меч в живот дяде Горо. Сможет ли она когда-нибудь искупить его жертву?

Нет. Можно было даже не спрашивать.

Такое не искупить – люди просто переживают это.

Все. Как-то.

Но как? Неужели для этого не нужны какие-нибудь особые, чудесные силы?

– Это худшее лето в моей жизни, – прошептала Уна, обращаясь не то к себе, не то к пушистой осиновой кроне. – Клянусь, худшее.

– Не надо клясться в этом, леди Уна, – мягко сказал кто-то слева. – По крайней мере – раньше, чем доживёте хотя бы до пятого десятка.

– Госпожа Индрис…

Уна поспешно оторвалась от осины. Индрис подошла к ней со стороны замка – так тихо, что невозможно было расслышать.

Проказливый ветер играл складками её балахона и пышными малиновыми волосами (которые будто бы потускнели и потемнели – наверное, колдунья хотела показать, что разделяет траур Тоури).

– Я видела, как Вы ушли сюда. Не хотела мешать, но нам нужно поговорить. Вы не возражаете?

– Нет. – (Уна отвернулась, чтобы смахнуть со щёк слёзы. От льдисто-серебряных глаз Отражения её всё ещё пробирал холодок). – Не возражаю, конечно.

Индрис приблизилась.