Осиновая корона

Неужели где-то в глубине души она немножко рада гибели Риарта?..

Уна крепко зажмурилась и стиснула в кулаке синий камень кулона. Звёзды сурово, как судьи, заглядывали в узкое окно; ей не хотелось их видеть.

– Я рада не его смерти, а своей свободе, – прошептала она в темноту. – Если это грешно, пусть мне простится.

Уна не заметила, как скатилась с кровати в сон – наверное, около часа спустя.

…Она очутилась в покоях отца. Только он, как всегда морщинистый и изжелта-бледный, не лежал под меховым одеялом, а стоял возле постели.

Уна никогда не видела отца на ногах, но почему-то не удивилась.

– Уна, – выдохнул он – и тут же начал рассыпаться на части, истаивать по песчинке. Губы его стали тонкими и сухими, точно полоски старого пергамента. – Что ты здесь делаешь?

– Не знаю, – ответила она, спокойно глядя на то, как худое тело лорда Дарета, кусочек за кусочком, превращается в пустое место. – Кажется, я заблудилась, отец. Это снова Кинбралан?

– Отец? – со странной улыбкой переспросил он.

 – Конечно, Кинбралан, дорогая моя. Мы, Тоури, всегда в Кинбралане… Неизбежно. Смотри.

Рукой с набухшими синими жилами (через миг не стало кончиков пальцев, ещё через миг – всей ладони) отец обвёл комнату, и на этот раз Уна узнала покои матери. То самое кресло, каминная полка, резной туалетный столик, шкаф с платьями… На кровати, под пологом, свернулась золотисто-рыжая спящая лиса. Её треугольные уши очаровательно топорщились, грудку украшал белый «воротник».

Уна протянула руку, чтобы погладить красавицу – и отшатнулась, почувствовав мёртвый холод.

Из лисьей шеи торчала стрела дяди Горо. Под наконечником расплылось кровавое пятно.

– Видишь, Уна? – грустно спросил отец, который всё ещё оставался здесь. Точнее, одна его голова полупрозрачным сгустком тумана висела в воздухе, а всё прочее пропало, поглощённое немощью. – Смерть не уходит отсюда. Никогда.

Когда он кивнул на постель, лису покрыл ворох ярко-алых лепестков роз.

Уна никогда не видела столько роз сразу – даже в пышных садах южного Ти’арга. Лепестки засыпали постель, как сгустки крови; мёртвая лиса исчезла под ними почти целиком.

Уна попятилась и вжалась спиной в каменную стену – холодную и сырую от плесени. Тут не было гобелена с вышитыми цветами и плющом, который на самом деле висел в комнате матери.

– Мне страшно, отец, – призналась Уна, обращаясь уже к бесплотному призраку.