Непрошеный дар

– Смотрите, – её тоненькие пальчики осторожно держали за стебелек травинку с заостренными листочками, – это проклятая трава, её нужно держать только за ножку и не раздавливать листья, в соке кроется болезнь, а много болезни – смерть. Проклятую траву оставляйте на этом месте, я потом её сожгу… те, кто будет собирать траву – обмотайте платками лицо…

Оставив мужчин и женщин собирать траву, Мири с двумя самыми сильными парнями подошла к уже стреноженной лошади.

– Положите её на землю, – приказала она мужчинам, и нежно погладила животное по гриве, – потерпи, милая, будет немного неприятно и больно, но так надо… – И совершенно другим тоном, серьёзным и не терпящим возражений, обратилась к остальным, – пока я не вернусь лошадь надо поить, пусть через силу, но она должна выпить ведро воды!

Окинув напоследок мужчин строгим взглядом, девочка скрылась за деревьями.

Не успело солнце склониться к закату, как Мири вернулась с охапкой трав. Неодобрительно покачала головой, увидев наполовину опустошенное ведро, и бросив короткое: “Кто-нибудь, разведет в конце концов огонь?”, сама принялась поить животное остатками воды.

Когда огонь весело занялся, Мири сама поставила над ним котелок и принялась бросать в воду травы, помешивая варево большим черпаком.

На закате зелье было готово и остужено. Цыгане, открыв от удивления рты, наблюдали, как маленькая девочка возится с огромным котелком, приговаривая странные слова на непонятном языке. Десятки глаз неотрывно следили за движениями гибкой фигурки, а десятки ушей вбирали в себя дикую необузданную песню, в то время как тела людей застыли в благоговейном ужасе.

Мири напоила отравленную лошадь, после чего остатки зелья вылила в ведро с водой и напоила остальных животных. После чего в бессилии опустилась на траву…

В этот момент с людей, как по мановению чьей-то посторонней руки спало оцепенение и впервые за всё время, которое Мири провела в таборе, из чьих-то уст сорвался страшный приговор – "ведьмино отродье".

Хоть и называл цыган местный люд “крещёными язычниками”, они были такими же детьми своего века, как и окружающие их селяне. Так же ходили на проповеди, так же доходили до них страшные слухи об обвиненных в ереси и колдовстве. Особенно страшно было, когда судили старых знакомцев, тогда каждый сидел тихо и молился, чтобы и его тоже не заподозрили.

Они видели, как люди шли с факелами жечь неугодных: слишком красивых, слишком богатых, слишком свободных.