Умри со мной

Когда он уехал, в доме на короткое время воцарилась тишина. Дети играли у себя в комнате, – Дина была совсем маленькая, а Тед едва начал ходить. Когда дверь в детскую открылась, дети доверчиво потянулись к матери, не заподозрив ничего странного. Мать молчала и только загадочно улыбалась сквозь длинные запутанные волосы. Будь дети старше, хотя бы Дина, хотя бы немного, – эти запутанные волосы намекнули бы ей о чем-то неправильном, о том, что так быть не должно, что случится что-то страшное. Но дети были еще очень маленькими, безгранично доверяющими матери.

Айша мягко повлекла дочь и сына за собой в ванную.

Ванна уже была набрана полностью, Айша помогла Дине и Теду перелезть через бортик и погрузиться в теплую воду. Вода успокаивала.

А дальше Дина могла бы вспомнить – смутно – только искажения: дневной свет из-под воды, какие-то крики, мамины руки, которые держат тебя глубоко и не дают всплыть, – инстинктивно Мадина тогда вытолкнула Теда из воды, мать не могла топить сразу двоих.

И когда в ванную – на плач ребенка – вбежала мать Мадины и их служанка – все внезапно закончилось.

Руки разжались, Дина смогла вздохнуть на поверхности, долго кашляя.

Рона она не увидела. Или увидела, но не запомнила, потому что была в незавидном состоянии. Сидела в мокром ночном платье, обхватив себя руками за колени, и дрожала. Бабушка укутывала плачущего Теда, служанка помогала Айше встать с пола… у Айши случился сердечный приступ.

И узнать, почему она хотела утопить своих детей, никому не довелось.

Да и не хотел Рон этого знать. Почему-то люди часто путают его «профессию» с «профессией» исповедника. Но знать про мотивы чужих грехов – не его. Он просто проводник. И он хорошо справлялся со своей работой, всегда.

Айша ему, кажется, тогда даже не удивилась: посмотрела тем же мутным взглядом, встала сама, – ее мать и служанка уже этого не увидели. Руки Рону не подала, словно знала дорогу.

Они вошли в щель между платяным шкафом и стеной в комнате Дины.

Последним шел Рон. Он обернулся всего раз: Дина сидела и смотрела в окно. Дрожь прошла, но выражение детского лица долго помнилось ему. Олицетворение огромной утраты и в то же время облегчения.

…На той стороне Айша ни разу не спросила о детях. Рон понимал ее.

Дай ему волю, Рон сидел бы на скамейке до самого вечера, лениво наблюдая за редкими прохожими. Что-то настроение с утра было ни к черту, несмотря на то, что поотжимался и погонял кровь по организму.