Половинки нас

И тогда он с ностальгической улыбкой продолжил:– Хотя… мой дед очень много знал о лошадях. Я в детстве часто катался…

Это было уже ближе к правде. О кубках по конному поло он и заикнуться не мог. Хотя в то время его распирало от гордости за лёгкие победы.

– Умения сохранились,– похвалила она.– Ты очень стильно держишься в седле.

– Спасибо,– улыбнулся он и притормозил лошадь, чтобы завязать распустившийся шнурок на обуви Веры.

Она смущённо помяла губы и позволила ему проявить такую внимательность.

– У мужчин всё получается гораздо легче и лучше,– заметила она, когда Мирон завершил аккуратный узел и поднял глаза.

– Зато у вас получается нас спасать,– вернул комплимент он и засмотрелся, как Вера, вскинув руки вверх, убирает волосы в тугой узел и обнажает стройную шею.

Он ярко представил себе, как проводит носом по её коже, вдыхает её запах и замирает в поцелуе на яремной венке.

Как она откликается на его ласку, начинает тяжело дышать и заводит свои тонкие пальчики в его густые волосы… и, наконец, они находят губы друг друга… Мирон даже задержал дыхание.

Всё это время Вера не сводила с него глаз, а когда положила ладони на бёдра, вожделение застряло душным комком в горле. Мирон прочистил его сухим кашлем, прищурился и хотел было надвинуть на глаза очки, но, ощупав макушку, не нашёл их.

– Ты оставил их под навесом, как и я,– добродушно усмехнулась Вера.

– Что за странный день сегодня: я забываю всё и всех?– усмехнулся Мирон, ещё немного посмотрел на Веру и снова повёл лошадь вперёд.

По дороге к реке они говорили о разном, упоительно и душевно. Вера смеялась и заражала Мирона своим необыкновенным видением мира и страстью к жизни. От дружелюбия и настроения, которые она проявляла ко всему миру: радовалась каждой травинке, ветерку, всплеску воды, ржанию арабской красавицы, даже мутной воде у берега, когда повела лошадь на водопой, становилось тепло и уютно.

Оказывается, в душе у Мирона были такие уголки. Заброшенные или запертые. Но Вера находила массу простых вещей, из которых жадно впитывала столько нового, солнечного и щедро делилась этим, что Мирон начинал чувствовать, как они – эти уголки – наполняются чем-то иным, доселе нетронутым и мощным.