Хроника смертельного лета

Господи, о чем я! Он меня оскорбил, унизил, избил, мое платье выглядит лучше, чем я“. Умывшись с мылом, Катрин порылась в сумке, достала огромные солнечные очки и нацепила их на нос – темные, почти черные стекла скрыли больше половины лица – но губы, распухшие, с все еще свежей кровоточащей ранкой – не спрятать. „Что же мне так скверно?.. Так плохо. Где я читала, что изнасилование – это крайняя степень унижения? Да, так я примерно себя и чувствую. Словно меня публично высекли плетью у позорного столба. Причем сделал это родной и близкий человек.

Как теперь жить с этой мерзостью в душе?..“

Катрин вытащила из кучи одежды ковбойку и надела ее, чтобы прикрыть почерневшие от кровоподтеков запястья. А вот ноги. И если задуматься: как она домой поедет? Шорты, открывающие бедра, и туфли на шпильке. Кошмар. Только плакат осталось на грудь повесить: „Жертва сексуального насилия“.

Она взяла с банкетки шелковое голубое покрывало. „Недурное сари получится“, – вздохнула Катрин, и с облегчением сняла неудобные джинсы Антона.

Сложив покрывало вдвое, обернула вокруг бедер и завязала узлом чуть ниже талии. Если это применимо к данной ситуации – она осталась почти довольна. О том, как отнесется Антон к столь вольному обращению с его имуществом, она предпочла не думать.

Катрин пошлепала на кухню – импровизированное сари сковывало движения, и она семенила мелкими шажками. Так она и появилась перед всеми – босая, в голубом покрывале, майке-алкоголичке, клетчатой ковбойке и очках в пол – лица. И с разбитым ртом.

Немая сцена.

– Кензо отдыхает, – Анна первая смогла что-то из себя выдавить.

– Без комментариев, – пробормотала Катрин и села к столу, молясь, чтобы никто не заметил, как она корчится от боли.

– Уж извини, принцесса, – медленно произнес Мигель, – комментарии последуют.

– Пожалуйста, не надо, – жалобно попросила Катрин. – Я ударилась.

– О дверь? – любезно подсказал Мигель.

Катрин кивнула, а он обратился к Анне:

– Ты вот это назвала „мелким членовредительством“, querida[12 - Дорогая (исп)]? Изящный эвфемизм.

Орлов с наглым выражением лица сидел на подоконнике и, торжествующе посматривая на всю компанию, курил. Время от времени он переводил взгляд на Катрин, сгорбившуюся у стола, и злорадно щурился.

– Да что же это такое! – Анна всплеснула руками. – Антон! Почему ты молчишь?!

– Слова подыскиваю, – сквозь зубы процедил Ланской. – Которые можно при дамах произнести.

– Ну, пока ты подбираешь слова, – усмехнулся Орлов.