Хроника смертельной осени

Голос в трубке рявкнул “Нельзя!”, и связь прервалась. Булгаков бросил взгляд на часы – если разница с Москвой три часа, то, скорее всего, Глинский звонил с работы. Чем он там занимается, черт возьми? Штаны просиживает? Потом, через эти никчемные мысли пробилась еще одна – более-менее здравая. Он только что разрешил жене ехать в Париж – именно туда, куда ей ехать нельзя ни в коем случае. Но как ей сказать об этом? «Дорогая, я, твой самодур-муж, передумал»? Она не просто расстроится – она возмутится, обидится и, по большому счету, будет совершенно права.

Он же не сможет привести ей доводы в оправдание своего нелепого и надуманного запрета…

Он положил на стол телефон, за который уже взялся с намерением позвонить жене и наложить вето на эту поездку. Нет, так нельзя. В конце концов, Виктор сказал, что Рыкова, скорее всего, в Париже уже нет. Пусть едет. Катрин любит Париж.

Закинув в отель скромный багаж – небольшой дорожный саквояж – Катрин отправилась прямиком на улицу Жирардон.

– Я много о тебе слышала, – Жики окинула одобрительным взглядом фигурку Катрин, затянутую в черный костюм, ее темные волосы, убранные в длинный хвост. – Красивая, да…

– Очень красивая, – засмеялась Анна, обнимая подругу. – Как же давно я тебя не видела!

Последний раз они встретились в ноябре того страшного года, в Шереметьево, куда Булгаков привез Катрин, чтобы проводить Анну, улетавшую в Париж вместе с Жики. Инвалидное кресло толкала сиделка, а Анна, тихая и печальная, с безжизненным взглядом мало отличалась от самой Катрин, в темных глазах которой тлела, казалось, вся мировая грусть.

С Жики ей, однако, познакомиться не довелось – та ушла улаживать какие-то формальности. Прощание вышло натянутым – словно им нечего было сказать друг другу. Они обнялись, и в этот момент Катрин показалось, что они прощаются навсегда. Сергей поспешил ее увести, и Катрин не возражала. Он поцеловал Анну в щеку, и та погладила его по светловолосой голове. Сергей пожелал ей счастливого пути и, обхватив Катрин за поникшие плечи, увел ее прочь, чувствуя, что еще немного – и не миновать ей нервного срыва. Он ощущал ее состояние кожей – со стороны казалось, что она безразлична ко всему происходящему вокруг.

В ту минуту Анна так и подумала, и только в Париже начала понимать, какой мукой скручена душа ее подруги. Анна не знала, что потом, в машине, прижавшись к плечу Булгакова, Катрин рыдала отчаянно и безнадежно.