Один из рода

– Пожалуйте отобедать! – позвала она, небрежно поклонившись, и тут же исчезла за дверью.

– Могу я предложить вам свою руку? – спросил Павел Николаевич.

– С удовольствием! – ответила Мария Семеновна, с явным усилием поднимаясь с кресла.

В столовой собралось немногочисленное общество, состоящее преимущественно из дам, обедавших в семье Потаповых ежедневно. За столом дремала над тарелкой супа старушка – родственница, овдовевшая еще в стародавние времена. Еще одна родственница, худая сорокапятилетняя девица, которую Потаповы привезли с собой из Москвы, успела справиться с супом и с нетерпением поглядывала на двери, ожидая подачи следующего блюда.

Конец стола как обычно занимала гувернантка, по приказу Софьи Александровны мучавшая маменьку французским. Вся эта женская часть, как нарочно, обладала столь унылой и непривлекательной внешностью, что Софи выглядела розаном на фоне засохших лилий. Моложавый старик Павел Николаевич, любивший любоваться на милые женские личики, пробежавшись взглядом вдоль стола, остановил его на маменьке, которая, по его мнению, была приятней всех этих девиц, хотя бы своей живостью и искренностью.

Только все устроились за столом, как было доложено о прибытии Горшкова. Софья Александровна стремительно бросилась на встречу «милому Жану», едва не перевернув бокал с вином, который успел подхватить слуга.

– Жан! – недовольно нахмурила она носик, когда Горшков целовал ей руку. – Я пропустила из-за вас прогулку!

– Прошу простить меня, обворожительная Софи, – ответил Иван, напуская на себя печальный вид, – мой папа совсем плох, я не вдруг мог оставить его!

– О, это вы меня простите, – сконфузилась Софья, – больше не стану вас ругать.

Присаживайтесь к столу.

Не меняя трагического выражения лица, Горшков сел за спешно сервированный для него прибор, и, без лишних слов, стал поглощать изумительный бульон с профитролями и гусиными потрошками, представлявший собой сочетание французского шика и купеческого изобилия.

С каждым глотком Горшков погружался в состояние довольства и неги, с удовольствием поглядывая на слугу, разрезавшего на серебряном блюде восхитительную кулебяку.

«Как хорошо, что Софья Александровна, желающая во всем быть аристократкой, не переделала полностью кухню на петербуржский манер! – размышлял он за обедом. – Впрочем, для этого она слишком любит покушать».

Как и Иван, другие обедающие предпочитали молчать. Говорили только маменька и доктор.