Арабелла. Музыка любви

Удивительная!

Надо будет как-нибудь поаккуратнее порасспросить Витторе, чтобы тот, не дай Бог, ничего не заподозрил. А что, собственно, он может заподозрить? Внезапно проснувшийся интерес старшего брата к какой-то неизвестной странной девушке? Это же смешно! Ему самому смешно. Смешно и горько.

Альфредо уже давно не испытывал никакого интереса к противоположному полу. После трагической гибели жены как рукой сняло. Ни малейшего интереса, ни даже отголоска желания! Всё казалось абсолютно пустым и безынтересным.

Четыре года полнейшего жизненного штиля, почти что прозябания на грани забвения.

Впрочем, за эти четыре года он и не знался ни с кем. Не бывал в свете, никого не навещал, ни с кем не общался. Засел в своем замке, как медведь в берлоге, и носа оттуда не показывал. Много читал, занимался хозяйством, выезжал на охоту. Он даже переписку ни с кем не вел, кроме своего брата и двух поверенных.

После смерти матери обрубил все связи, всё дружеское общение. Брат писал ему, что приходится с трудом сдерживать атаки друзей и приятелей.

Особенно остро с этим обстояло поначалу. Его пытались разыскивать, пытались вытащить из того болота, в которое он сам себя упек. Но время шло. А время, как известно, не только лучший лекарь, оно еще и яд, который отравляет человеческие отношения.

Благодаря дружбе время летит незаметно – из-за времени, особенно на расстоянии, незаметно слабеет и сама дружба. «Не сейчас» – самая опасная ржавчина, разъедающая любое приятельство. Теперь граф Альфредо Северо Моразини не удивился бы, если бы узнал, что в свете его давно считают покойником.

Да он и был таковым. Живым трупом. В груди вместо сердца образовалась огромная дыра. Такая звенящая, ноющая, давящая пустота, не дающая нормально, полноценно жить, дышать полной грудью, наслаждаться красками жизни, ее запахами, ее вкусами.

Это только кажется, что жить с выпотрошенными, изничтоженными чувствами просто. Это бесчувствие – та еще гадость! Та еще мерзость, которая делает все дни похожими друг на друга, как два отпечатка сапога в придорожной грязи.

Такими же безрадостными и однообразными, как жизнь кладбищенского сторожа или копателя могил.

Может быть, именно поэтому его так зацепил образ необычной девушки на краю утеса? В ней было столько жизни, столько осязаемого звучания, столько энергии, будто она была солнцем в этой бушующей непогоде! Она была олицетворением жизни, ее животворящей силы, ее ликующей гармонии.