Бьянколелла. Вино любви

Это спровоцировало новую порцию нестерпимой головной боли. Она загудела, словно набатный колокол.

Виконт попытался заткнуть уши, но под пальцами левой руки ощутил нечто вязкое и липкое. Распечатав веки, увидел ладонь, испачканную кровью. Мысли в голове ворочались тяжелыми булыжниками.

– Что, дьявол раздери, происходит? – единственный вопрос, который он сумел четко сформулировать перед тем, как сознание отправилось в гости к этому самому дьяволу.

* * *

Только к вечеру этого дня, когда Адольфо сидел в кресле с мокрым полотенцем на голове и пил приготовленный служанкой крепкий-прекрепкий кофе, в памяти стали всплывать кое-какие картинки.

Самое яркое воспоминание – потрясение от нового завещания отца, с которым его ознакомил Джузеппе Перони. Этим документом отец выкинул сына из своей жизни, как ненужную, давно надоевшую вещь. Как износившиеся сапоги или дырявую шляпу. После десяти лет разлуки он не только не сказал сыну и полуслова, но и даже не взглянул в его сторону.

Ко всему прочему составил абсолютно нелепое завещание, нарушающее принципы майората[60 - Майора?т (от лат. major – старший) – порядок наследования имущества при обычном праве, согласно которому оно целиком переходит к старшему в роду или семье.]. Адольфо был страшно уязвлен тем, что старик предпочел ему, пусть не родному, но вполне законному наследнику, которого перед Богом клялся любить как родного, неизвестную, только что появившуюся в их жизни девушку.

Она, безусловно, ангельски хороша, но не это же побудило старика распорядиться имуществом подобным образом? Отец явно хотел этим жестом оскорбить, унизить сына. И, признаться откровенно, ему это, как всегда, удалось.

Адольфо не волновала (ну, или почти не волновала) материальная сторона дела. Для жизни вполне хватало собственного дохода. Но то, как этим самым завещанием отец вытер о него ноги, было нестерпимо больно и обидно. Будь у графа малейшая возможность, он бы и фамилию ди Бароцци у сына отобрал.

От мыслей у виконта еще больше заболела и без того гудящая голова, а на скулах заиграли гневные желваки. Как же горько и болезненно ощущать себя в собственной семье отщепенцем и неприкаянным бродягой!

Именно эта мысль и чувство нестерпимого, неконтролируемого гнева заставили вчера во весь опор гнать жеребца. Горячий испанский нрав требовал дать выплеск накопившейся злости.