Амнея28: Две вечности. Асфиксия

– Так или иначе, нет там никаких костей! – замахал руками Илай, предвосхищая шквал новых вопросов. – Их перезахоронили в другом месте, а могилу оставили для развлечения туристов.

– Интересно, водятся ли здесь призраки… – протянула Дэбра, прижав указательный палец к накрашенным губам. – Стоит проверить.

– Духов не существует, – качнул головой Винсен и строго добавил: – И, кажется, ты забыла, что Илай говорил о походах в заповедник? Всего пару минут назад, между прочим.

– Тогда я ещё не знала о заблудших духах, стонущих среди вековечных деревьев и умоляющих даровать им покой.

– Когда история обрела такие подробности? – удивилась я. – Мы разве не об убийце говорили?

– Прошло слишком много времени, чтобы дать точный ответ, – сказал Джошени. – Да и свидетелей не осталось в живых.

– А профессор – потомок тех экологов, которые обнаружили дом? – поинтересовалась у Илая Корделия.

– Нет, – тот так энергично мотнул головой, что рисковал что-нибудь себе сломать. – О заповеднике и его чудесных достопримечательностях прознали репортёры, написали статью, а потом ушлые люди решили заняться бизнесом.

Дед и бабка Нолана сделали «Амнею» такой, какой мы видим её сейчас. Немного отреставрировали, но по большей части ничего не меняли, дабы сохранить уникальную атмосферу. Потом ещё электричество провели, то да сё. Родители Нолана тоже внесли лепту. А потом…

– «Амнея» закрылась, да? – закончила Дэбра. – Нолан не захотел перенимать семейный бизнес.

– Там какое-то сложное тёмное дело, лучше не будем об этом.

Скажем так: бизнес прогорел, а заповедник лишился покровительства, поэтому стоит тут весь неприкаянный и никаких туристов не интересует.

– Зато Нолану есть, где погрузиться в работу, – подытожил Винсен. – Тишина и покой, никто не мешается и не отвлекает.

– Именно!

– Переходи уже к третьей особо важной вещи, – попросила я, боясь, что Илай будет болтать о гостинице до самого утра.

– Ах да.

Обычно Илай не мог спокойно устоять на одном месте и переминался с ноги на ногу, словно куда-то опаздывал.

Все его движения были резкими, энергичными, полными жизни; он или постоянно что-то говорил, или вместо этого усиленно жестикулировал. Лицо его не застывало ни на секунду; я никогда не видела, чтобы эмоции человека так отчетливо выражались одними только движениями губ или бровей.

Но, стоило Илаю стать серьёзным, как он успокаивался и превращался в совершенно другого человека. Длилось превращение недолго, но било не в бровь, а в глаз.