Маринка, хозяйка корчмы

Нет, так нечестно! Я умерла в своём мире, но не для того же, чтобы тут стать проституткой!

Женщина бесцеремонно сорвала плащ с моих плеч и заговорила быстро, гортанно. Я поджала губы, глядя на неё с укором. Неужели этот козёл не сказал, что я не понимаю их языка? Женщина принялась махать на меня рукой, чтобы я, очевидно, поторопилась подняться наверх по лестнице. Я поднялась по скрипучим ступенькам, осматриваясь в поисках путей побега. Наверняка тут есть не только парадный вход, но и задний выход, через который можно будет легко просочиться наружу…

– Гас, гас, – нетерпеливо сказала женщина, указав мне на одну из дверей в коридорчике.

 – Паденг гас о фаллори!

– Я тебя не понимаю, – мстительно улыбнулась. – Ни единого словечка! Поэтому не тараторь, будь добра, мне в уши!

– А-а-а, таракенга идо гас! – она даже ногой топнула и втолкнула меня в крохотную комнатку, где стояла одна лишь кровать, а в стене были полки для свечей и одежды. Да тут только собаке можно жить, честное слово! Не развернуться вдвоём.

Женщина бросила мне какие-то тряпки, ткнула в них пальцем, потом в меня и сказала:

– Фаллори! Идо!

– Дурацкий язык, прости господи, – вздохнула я. – Да поняла, поняла, мне надо переодеться.

Развернув тряпки, наморщила лоб. Это теперь моя униформа? Да ну, такое надевать – себя не уважать. Платьице короткое, юбочка присборенная, как у субретки в немецком порно, не хватает только вызывающих чулок и десятисантиметровых шпилек!

– Фаллори, идо! – повторила женщина и показала на дверь, пальцами изобразила идущие ноги: – Гастар идо!

– Окей, – как дебилке, ответила я ей, стаскивая плащ.

Походу, выбора у меня нет, нужно напялить этот позор и спуститься вниз, в зал.

В моей жизни уже были моменты, когда приходилось пожертвовать своей гордостью для общего дела или чтобы вытащить, например, мужа из щекотливой ситуации. Сейчас речь шла о моей жизни. Этот мир оказался неприветлив. Демократией тут и не пахнет, человека можно купить и продать, раз плюнуть.

Что ж, буду бороться за свои права и за свою свободу… Если выживу, будет, что рассказать… кому?

Напялив на себя дурацкую юбку, плюнула. Некому рассказывать. Муж от меня ушёл, сказал, что я его вгоняю в депрессию, что не могу справиться с собой, что он думал – я сильнее. А дочь… При мысли о Таше на глаза снова навернулись слёзы. Но я не вытирала их. Они доказательство того, что я жива.

Ещё жива.

Пока.

Лиф платьица оказался на бретелях.