Адонис Индиго

Правильнее сказать, не столько лежал, как последние пять суток в коме после того, как его под усиленной охраной и с небывалой осторожностью перевезли из поселкового фельдшерского пункта, сколько медленно и как бы нехотя возвращался к земной жизни.

Сознание покачивалось, колыхаясь как медуза в морской пучине, болезненно неправильно сваливалось с нужной оси и затем, круто свернув в сторону, пропадало. Зарождалось вновь, приподнимаясь к слабо сереющему верху, камнем обрушивалось в черноту бездны…

Родился и провел детство с отрочеством Феликс в небольшом промышленном городе, заложенном в междуречье двух сибирских рек в первые послевоенные годы и расположенном в пятидесяти километрах от областного центра.

Рос он вторым ребенком – старший брат Артем был тремя годами старше – в семье советских интеллигентов: отец – Виссарион Евгеньевич, когда-то жизнерадостный, начитанный и остроумный молодой человек – был кандидат наук и работал научным сотрудником в небольшом филиале известного Башкирского института, арендующем обшарпанное двухэтажное здание на окраине; мама – Надежда Михайловна – была хорошая женщина и работала учительницей начальных классов в близлежащей школе.

Ее многие любили.

Обычными состояниями отца были взвинченность и нервозность, которые часто переходили в истерику, а следом – в глубокую депрессию: отец был непоколебимо глубоко убежден как в своей научной одаренности и исключительности, так и в бессовестной недооценке его очевидных талантов руководством.

Виссарион Евгеньевич спиртное употреблял редко, рюмку-другую мог опрокинуть по великим праздникам, но и без того денег едва хватало от получки до получки.

Заем в семье был табу, зато за неделю до ожидаемой выдачи зарплаты отец, пересчитав оставшиеся гроши (деньгами в семье распоряжался исключительно он), сначала впадал в подавленное настроение, а затем, узрев или за неимением выдумав повод, обрушивался с обвинениями на жену: «мясо на рынке ближе к обеду надо было покупать, хлеб с макаронами на улице такой-то всегда на три-пять копеек дешевле, за детьми не смотришь: штаны на три года планировали, а он – бездельник – за полтора их до дыр протер». Ну и в том же духе: гундел под нос, распалял сам себя. Заведясь, вскакивал, носился по всем сорока квадратным метрам квартиры, взвизгивая, – мама на кухоньке тихо плакала. Частенько хватался за ремень и лупцевал детей несоразмерно содеянному, а то и просто так, из куража, – причину воспаленный мозг легко находил.