Покаяние агнца

Дедушку я помню именно в этой избушке, лежащего на русской печи с самокруткой во рту. В доме постоянно стоял дым коромыслом. Дедушка был к тому же отъявленным матерщинником. Матерился он не на людей, а когда сильно припекали боли. Маты у него были особенные. «Но не буду тебе их повторять, – пошутил я, – а то ещё понравится, и будешь ты в старости, как мой дедушка, заядлой матерщиницей». Я говорил этот вздор, а ей, как мне казалось, было интересно слушать.

– Но вот справа от этой улицы открывается настоящий простор, – с пафосом заговорил я.

 – Здесь начинаются поля. Засаживаются они гречихой, подсолнухами, а иногда оставляются «под пары». Тогда здесь произрастает трава, и появляются сначала копны и стога, а затем уже к зиме, их собирают в большие скирды…

День был тёплый и солнечный, мы свернули с дороги и укрылись в тени одного из стогов. Ещё когда мы шли, беспечно болтая, особенно я – нёс не совсем увлекательный вздор, – я вдруг почувствовал, что меня невероятно сильно влечёт к моей спутнице. От этого всё окружающее воспринималось с ореолом восхищения.

Во мне зарождались новые светлые чувства, которые только через много лет, уже достаточно осмысленные, найдут своё словесное оформление в стихах о любимой девушке, виновницей которых, безусловно, была она, моя новая знакомая:

Неведомое кроткое создание,

Загадка моего воображения:

И радость ты, и нежность, и страдание -

Беда моя, тоска и упоение.

Мечта моя, земная и желанная.

Томление моё неодолимое.

Нежданная, негаданная, странная

И бесконечно мною ты

Л ю б и м а я.

.

«Боже мой, как хорошо мне с этой девушкой, – думал я, – и как меня влечёт к ней всё сильней и сильней» Мечта моя, земная и желанная – именно тогда зародилась эта строчка, потому что до этого я ещё не испытывал такого радостного волнения…

К стогу мы приблизились, держась за руки, и расположились в тенёчке. Я расстегнул пуговицы своей рубахи. Она распахнула кофту. Я поцеловал её сперва в щёчку, затем в губы. Потом прижался устами к её светлым волосам.

Она скинула сначала кофту, а затем юбку и всё остальное. И я, совершенно ошалевший, смотрел на неё восторженными глазами и испытывал трепетную радость от её чудной красоты.

…Нельзя сказать, что я никогда не видел голой женщины. Я видел их, как ни странно, очень даже много. Мы, мальчишки, подраставшие без отцов, воевавших на фронте и погибавших там, были вынуждены ходить в баню с матерями. Поэтому скопление моющихся обнажённых женщин нас не смущало.