И один в поле воин

 – И не тяните, действуйте как можно быстрее.

Пока Кубис связывался со своей агентурой, Бертгольд проводил проверку по другой линии. Он затребовал из архива разведки в Берлине дело Зигфрида фон Гольдринга. Если Генрих действительно помогал отцу, это будет легко установить. Пока же Генрих фон Гольдринг вел себя очень скромно. Он никогда по собственной инициативе не заходил к Бертгольду, ни к чему не проявлял повышенного интереса, кроме газет, которые читал целыми днями, иногда просматривал старые архивы.

Приблизительно через неделю после первой встречи Бертгольд вызвал Генриха к себе на квартиру. Он заказал ужин на две персоны, поставил бутылку водки и вина.

– Ты не хочешь со мной поужинать? – спросил оберст, довольный впечатлением, которое произвел на Гольдринга хорошо сервированный стол.

– О, герр оберст, если бы вы знали, как я соскучился по семейному уюту, немецкому языку и вообще по культурной обстановке, вы бы не спрашивали меня об этом.

– Вот и хорошо, садись. Чего тебе налить? Впрочем, можно и не спрашивать, ты, конечно, привык к русской водке? Признаться, я тоже люблю ее – нельзя даже сравнить с нашим шнапсом.

– Если можно, мне лучше вина, я не пью водки…

Это заявление немного насторожило оберста. Он сам не раз инструктировал агентов о правилах поведения и особенно подчеркивал первую заповедь разведчика – не потреблять алкогольных напитков.

– Совсем не пьешь?

– Разрешаю себе не больше одной рюмки коньяка и стакана сухого вина.

– Вино есть, а коньяк сейчас будет, – Бертгольд дал соответствующие распоряжения денщику.

– Послушай, Генрих, – спросил, словно ненароком, Бертгольд, когда ужин уже подходил в концу и щеки Гольдринга порозовели от выпитого. – Ты не помнишь дела Нечаева?

– Василия Васильевича? Бывшего начальника ГПУ в том городе, где мы жили с отцом на Дальнем Востоке?

– Да, да, – подтвердил Бертгольд.

– Прекрасно помню. Ведь я написал анонимку на него.

– Скажи, в чем суть этого дела.

– Нечаев познакомился с отцом на охоте, и потом они часто ходили вместе охотиться. Но в тысяча девятьсот тридцать седьмом году отец заметил, что Нечаев как-то подозрительно относится к нему. Боясь, что он получил материалы о нашей деятельности, отец решил его скомпрометировать. Он сочинил, а я переписал анонимку и отправил в высшие органы ГПУ.