И один в поле воин

Интересно, как он поведет себя? Этот ночной вызов, конечно, насторожит Генриха, и ему не так легко будет овладеть собой, если у него есть основания бояться дактилоскопических отпечатков…

– Ты, конечно, удивлен, что я вызвал тебя ночью? – спросил Бертгольд, неожиданно остановившись перед Генрихом.

– Не только удивлен, а и немного взволнован. Что случилось?

– О, ничего серьезного, обычная формальность. Не совсем приятная, но необходимая для окончательного оформления твоих документов.

– Мне так надоела двойственность моего положения, что я с радостью пойду навстречу самой большой неприятности.

– Понимаю твое самочувствие и твое нетерпение. А поэтому давай быстрее избавимся от хлопот… Ты имеешь представление о дактилоскопии? Может быть, даже помнишь, как перед отъездом из Германии…

– Вы хотите сказать, что перед отъездом у меня взяли дактилоскопические отпечатки? Погодите, я постараюсь вспомнить…

Генрих озабоченно потер лоб рукой.

– Нет, не помню!

– Выходит, что и твоя исключительная память иногда изменяет тебе?

– О, память ребенка фиксирует лишь то, что его заинтересовало. Возможно, эта процедура не привлекла моего внимания, и я считал ее просто игрой. Если, конечно, это произошло и кого-нибудь действительно могли интересовать отпечатки пальцев маленького мальчика.

– Это интересовало не кого-либо, а органы разведки. К счастью, отпечатки сохранились.

– Теперь наконец я понял, о какой формальности вы говорите.

Генрих брезгливо поморщился и с отвращением передернул плечами.

– Воспринимай это и сейчас как игру. Ибо эта формальность больше всего похожа на игру. И поверь, мне самому очень неприятно, очень обидно… Эту миссию я взял на себя, чтобы обойтись без лишних свидетелей.

– Боже, какое счастье, что судьба свела меня с вами, герр оберст!

Подойдя к столу, Бертгольд вынул из ящика металлическую пластинку, поблескивавшую свежей типографской краской, и маленький кусочек бумаги.

– А теперь, мальчик, подойди сюда и дай мне правую руку. Вытяни большой палец, прижми его к ладони. Вот так…

Ловким движением Бертгольд ребром поставил палец Генриха на пластинку, потом, легонько нажав, повернул его. Теперь с внутренней стороны изгиб большого пальца был ровно окрашен. Тогда Бертгольд прижал его к куску бумаги. На гладкой белой поверхности появился четкий рисунок.