И один в поле воин

Что-то большее, нежели красота, было в ее лице и всей стройной фигурке. Генрих сразу даже не понял, чем она так поразила его. Лучистым ли взглядом огромных черных глаз, разлетом ли бровей на высоком, словно вылепленном лбу. Или, может быть, этими волнистыми черными волосами, которые так мягко обрамляли нежный овал лица. Нос у Моники неправильной формы, но как гармонично он переходит в линию губ, подбородка… Да, да, гармония, именно гармония всех черт, цвета глаз, волос, длинных, чуть загнутых ресниц придает лицу девушки нечто неповторимое, чарующее.

Вежливо поклонившись обеим, Генрих обратился к старшей.

– Мадам говорит по-немецки?

– Немного. Вы, верно, барон Гольдринг, мсье Лютц предупредил о вашем приезде. И я рада, что именно в моей гостинице остановился такой постоялец.

На лице хозяйки гостиницы появилась стандартная любезная улыбка – неотъемлемое свойство людей, которым в силу своей профессии приходится прислуживать другим.

Моника глядела куда-то мимо Генриха. Ее лицо, такое оживленное за минуту перед тем, стало замкнутым, неприветливым.

– Я хотел бы, мадам, заказать ужин на две персоны к девяти часам.

– О, пожалуйста! – проговорила хозяйка. – Что бы вы хотели заказать?

– Форель, курицу по-французски с картофельным гарниром и салат.

– Сейчас очень трудно с продуктами, но для своих постояльцев… Ужин приготовить в отдельном кабинете?

– Да, а сейчас я попросил бы вас прислать мне в комнату бутылку бордо, коньяка, две бутылки фруктового ликера и бутылку шоколадного.

Генрих положил на стойку деньги.

– Сдачи не надо! – бросил он небрежно и, взяв прейскурант, написанный по-немецки, начал его просматривать.

– Ведь Лютц сказал, что этот барон очень богат, – долетела до него фраза, сказанная вполголоса по-французски.

– Успел награбить! – сердито бросила Моника.

– Придержи язык, Моника!

– Он все равно стоит как чурбан, ничего не понимает.

– Отнеси ему заказанное, – приказала мадам.

Генрих, пряча улыбку, положил на стойку прейскурант и пошел к себе.

– Одну минуту, мадемуазель!

Моника остановилась у самой двери и ждала.

– Вы говорите по-немецки? – спросил Генрих.

– Говорю, но очень редко, потому что не люблю ни языка, ни… – Девушка замолчала.

– … ни самих немцев, – закончил за нее Генрих.

Моника молчала.