Работорговцы. Черный пролетарий

Бесчувственные тела уложили на телеги, охотно предоставленные соседями, которым осточертела ночная кутерьма, и отвезли на централ.

«Похмелье в тюрьме, что может быть хуже?» – Литвин счёл наказание достаточным. Любая мысль о командире Щавеле вызывала у набожного и рукопожатного сотника неприязнь к пролитию крови.

Чувство усугубилось, когда с зачистки сквота возвернулся отряд, пахнущий гарью, ихором и потом. Ратники скалились, подначивали друг друга, у многих на запястьях появились часы и браслеты, а на пальцах золотые перстни, снятые с манагеров.

Весёлая прогулка принесла им богатую добычу, тогда как дружинники, работавшие под началом Литвина, остались ни с чем. Войско опять разделилось. Сотник заметил осуждающие взгляды, которые бывшие с ним люди бросают на него. «Хоть беден, но честен», – Литвин стиснул зубами ус и бодрячком подвалил на доклад к засевшему в канцелярии Щавелю, чтобы назло ему отчитаться о гуманно проведённой операции.

Боярин выслушал с видом полного безразличия.

– Семестров бы оценил, – только и молвил он по завершении доклада.

– Считаю, что это была самая разумная тактика, – Литвин выпятил грудь, благодарность бородатого гуманитария грела душу. – Хоромы целы, жертв нет, пьяные протрезвляются. Когда проснутся, пусть идут на все четыре стороны.

– Это гниль на здоровом теле, – обронил старый лучник. – Её можно только вырезать, чтобы гангрена не расползлась и не погубила весь организм.

Литвин был готов отдать на отрезание любой из пальцев, лишь бы узнать, что думает сейчас Щавель.

Однако помыслы боярина крылись за каменной стеной его совершенно непроницаемого лица. Сотник подумал, что, наверное, только так можно было дожить до преклонных лет, будучи первым соратником князя, из отряда тех, кто посадил светлейшего на престол и нагибал под власть Лучезавра Святую Русь.

– Ступай к бойцам, послезавтра выходим, – распорядился Щавель, претворяя в действие заранее намеченный план, о котором не счёл нужным ставить в известность Литвина.

«Пусть будет как будет», – подумал Литвин и покинул канцелярию с величайшим уважением к себе за то, что удержал позицию гуманизма, и с облегчением, что ничего за это не было.

На продоле он встретил Михана. Единственного из дружинников, как приметил с коня Литвин, рукопожавшегося.

– Ну что, стажёр, – с заразительным манагерским задором воскликнул сотник. – Поздравляю с посвящением! С этого дня ты действительный кандидат в дружину. Заслужил.