Алмазный фонд Политбюро

– А насчет одежды как, я имею в виду, в чем он в тот день из дома ушел?

– Так, в шубейке горностаевой и ушел. Он ее больше всего любил – теплая, легкая, он ее до сильных морозов носил. А это в середине ноября случилось, так что на улице хоть и ветрено было, но не морозно.

– Шубейку сняли?

– Нет, видимо, помешал кто-то.

«Ну да, – хмыкнул про себя Самарин, – карманы обшарить и часы с цепочкой вытащить – на это у них время было, а шубейку горностаевую прихватить, которая немалых денег стоит, здесь им, видите ли, помешали».

– Ну, а шапку забрали? Или в чем он там был?

– Шапку тоже не взяли. Ее мне уже потом вернули, когда я Моисея из ледника забирала.

– Шапка дорогая?

– Так он же ни в чем дешевом не ходил!

– М-да, – пробормотал Самарин и тут же задал еще один вопрос, пожалуй, самый главный: – И что, ни одного свидетеля?

Ванда отрицательно качнула головой.

– Ни од-но-го. По крайней мере мне в милиции так сказали.

– А еще что сказали?

– То, что бандиты обнаглели окончательно и столько народа от кастетов да ножей гибнет, что в милиции ничего конкретного мне пообещать не могут.

– Когда это случилось? Я имею в виду засветло или уже ближе к ночи?

Ванда задумалась и неуверенно произнесла:

– Точного времени я сказать не могу, но, пожалуй, когда уже смеркаться стало, он как раз к этому времени обещал вернуться.

«Выходит, еще засветло», – сам для себя уточнил Самарин, и это уточнение тоже наводило на определенные размышления.

– А что в милиции сказали насчет этого?

– Да ничего.

Просто поставили перед фактом – и всё. Да еще сказали, чтобы труп забрала. – Она передернула плечиками, словно ее бил озноб, и негромко попросила: – Давай закончим об этом, тяжело и больно вспоминать. Да и какой смысл ворошить то, чего уже не вернешь?

Смысл восстановить малейшие нюансы убийства Менделя был, по крайней мере это необходимо было Самарину, однако он и сам чувствовал, насколько тяжело вспоминать об этом хозяйке дома, и согласно кивнул головой.

– Да, пожалуй, хватит об этом. Покажи-ка лучше свои рисунки. Говорят, ничто так не развеивает грустные мысли, как возможность побывать на вернисаже. Кстати, ты уже выставлялась?

– Только в Варшаве, да и то это была довольно скромная выставка, всего лишь тридцать картин.

– Ничего себе, «скромная», – хмыкнул Самарин, поднимаясь со стула. – В свое время я знавал художников, и, в общем-то, неплохих, которые ни о чем подобном даже мечтать не могли.