Клад монахов. Книга 2. Хозяин Верхотурья

Вона скоко постреляли! А ты – в разведку… Давай так: вот разведку вышлем, переправимси, а уж тоды валяй, навешшай батьку с маткой!

– Кузьмич, пойми, ня моху я! Я тута кажон кустик знаю лучче любова твово разведчика… – Сысой умоляюще смотрел на командира. – А имя помошш от мене будить! Ить оне тута ни хрена не знають, а я знаю! Ну, решай! А не пустишь, сам ночью уйду!

– Я те уйду! – Кузьмич грозно сдвинул свои мохнатые брови к переносице. – Вот черт рыжай! Ну, чисто конь необъезжанай, едят тя мухи! Ну, чо вот с него возьмешь? Я и сам такой был… Може ен и прав: разведке-то с таким знахарем будет легче… Ить помошш разведке! Кажон кусток знат…

Мысли у Кузьмича то сталкивались и сшибались, то снова разбегались в рассыпную, оставляя его в полной нерешительности: ведь ему ясно большевики дали понять – за комиссара он лично в ответе! И тут он вдруг осознал: не отпустит Сысоя – тот ночью сам уйдет! И чо тоды? И какой пример бойцам?

– Ладно, черт с тобой! Иди, едят тя мухи… Но, смотри мне, черт рыжай, разведчики должны быть целыми!

Ядовитая ухмылка на лице Сысоя лучше всяких слов сказали Кузьмичу, что в этот раз он поступил правильно.

Блеснув довольными глазами, Сысой в два шага прыгнул в седло своего коня, крутнулся пару раз на месте, столкнул концом плетки кожаную фуражку на затылок так, что тут же вывалились наружу золотисто-рыжие непокорные кудри, хлестнул коня и был таков. В темноте сумерек быстро растворилась в воздухе его черная кожаная куртка.

У реки его уже ждали трое разведчиков: они даже и не сомневались, что Сысой уломает командира отряда.

Когда же тот подъехал уже без кожаной куртки, они быстро пристроились ему в тыл. В этот самый момент солнышко, брызнув на прощание своими последними лучами на купола монастырей, спряталось за деревьями на горизонте. К этому времени гроза, хоть и намочила Сысоя и весь его отряд, уже прошла, оставив после себя грязь, слякоть да мокрую траву.

– Да-а-а-а… – подумал Сысой, с волнением оглядывая родной берег, который оставил шестнадцать лет назад.

 – Сколь лет-то прошло… Сиротский дом, побех, каторха… А не будь ее, разве стал бы я комиссаром в двадцать два ходка?

У до боли знакомой ограды родного дома неожиданно перехватило горло, набежали непрошеные слезы, вызвав прилив нежности. Невольно вспомнилась мать, вжавшаяся в угол и отец с плеткой…

– Ишшо раз тронет мать – убью! – твердо решил он и, сжав кулак, стукнул в ворота, которые почему-то оказались запертыми. И ударил кулаком еще раз и еще.