Далекое завтра

Горы вокруг, белые, снежные, выше Атланты в несколько раз. И музыка, текущая по склонам, будто писалась обитателем этих мест. Пять минут, десять… Антон почувствовал, как расслабляется организм, и вместе с тем накатывает необъяснимая тоска: ну зачем показывать такую красоту человеку, вынужденному всю жизнь провести в стенах закрытого стеклом города? Очередной наркотик? Очередной намек, чего люди лишены, выбрав полную достатка жизнь, облагороженную искусственным разумом? Новая пытка, наряду с одиночеством и пустышками, бродящими внутри замкнутого в шар муравейника? Люди содержат его, он – их, и нечего думать выбраться изнутри: ни человек не сможет выжить без громадного дома, ни дом без человека.

Даже единица, несанкционированно вычеркнутая из уравнения, сможет нанести вред сложному уравнению, а если знаков будет тысячи?

Наконец, резкий сигнал оповестил, что нужно выдвигаться. Хоть что-то отвлечет от нелегких мыслей. Хоть что-то погасит на время чувство дискомфорта, разбередившее чувства мужчины.

Ведь Антон ясно ощущает, что не хватает чего-то, а тело не может врать, даже если оно модифицировано – вот и тремор неспроста. Не от вчерашних возлияний, несмотря на рекомендуемую виртуалку. Что-то все-таки есть в словах Тысяча Шестнадцатого. Наверное, есть…

Таблетка, похоже, начала действовать. Спокойствие наползает сверху, словно длань всевышнего светлого разума. Сначала мысли текут в голове ровнее, потом напряженные плечи расслабляются, перестают дрожать руки, и ноги наливаются силой.

Пора.

Власов движением руки выключил проекцию и в одной из открывшихся ниш нашел чистую одежду. Практичную и удобную, как и всё вокруг. Оделся и вышел.

***

Но мысли в голове изменить не удалось, не действовала таблетка на мысли. Не умела она перестраивать синапсы и лишать людей воспоминаний, а именно это сейчас нужно семидесятилетнему мужчине с двадцатилетним лицом и телом. И зачем им вообще сообщают, что человечество победило старость? Зачем показывают примеры, как выглядели мужчины раньше в двадцать, тридцать… семьдесят лет? Чтобы они дольше верили в исключительность и превосходство над всем старым и давно сгинувшим? Но почему тогда ближе к семидесяти Антону кажется, будто его обманули? Словно заставили жить не своей жизнью и не в его теле?

Со спокойствием удава Антон шел по коридору и смотрел на спешащие по делам фигуры – винтики в огромном механизме.