Над островом чёрный закат. Хроники исступлённых

Он украдкой следил за нею, не желая признать, что отныне они связаны прочно и навсегда. Рассуждая рационально, он видел перед собой живое существо, заменившее кювету, подобную той, в которой вызревал каждый исступленный на протяжении последних сотен весен. Вера была живой кюветой, чувствующей и страдающей. Он знал, что кювету уничтожают после того, как она выполнит свою функцию. Никому не придет в голову использовать ее повторно. По Закону Вера должна была закрыть за собою дверь. Во-первых, потому, что была плебейкой, и, во-вторых, потому, что родила ребенка.

Он был готов распорядиться, забывшись, но что-то не до конца осознанное, скорее всего предощущение тоски, уже подступавшей вплотную, удержало его от шага, за которым, он знал, больше ничего не будет. Он по-настоящему осознал тогда, что выйти за дверь можно только в одном направлении.

Сохранив Вере жизнь и тайно переправив на Континент, он повторно нарушил Закон. Он настоял, чтобы ей поручили управление инкубатором, в котором рождались и вызревали плебеи для обширных рудных разработок провинции.

Больше он ее не видел. Сына вместе с роботом-нянькой отправил к отцу, профессору университета, ничего не объяснив и настрого запретив раскрывать внуку правду о его происхождении. Он был вынужден признаться самому себе, что на самом деле память о них не была затуманена старческой слабостью, она никогда не покидала его.

Теперь он думал о Вере и сыне не как о людях, с которыми когда—то соприкоснулся и которых должен бы уже забыть, он думал о них с такой достоверностью, настолько отчетливо видел их перед собой – мысленно, что едва сдерживался, чтобы не заговорить с ними.

Ему захотелось немедленно вернуть Веру и сына в свою жизнь, и это желание захватило его. Он решил связаться с отцом, с Континентом, напрямую узнать о них, более не скрываясь, не опасаясь, что кто-то посторонний проникнет в его тайну. Теперь эти игры были совершенно безразличны ему.

Он включил коммуникатор, набрал код отца и услышал его бодрый голос.

– Привет, привет, господин Владетель, рад слышать, а уж о том, чтобы видеть, и не мечтаю, недоступный ты наш. – Следом знакомый смешок превосходства и спокойной совести, неизменно раздражавший его. – Вот думаю, какое невероятное событие должно было стрястись, чтобы ты вспомнил о старике-отце? Шутка ли, двадцать весен миновало… Я вижу тебя только… на портретах и приветствую верноподданно. Положено – по Закону.