Метаморфоза. Апостолы бытия

Никакого движения.

– Да он придуривается, как обычно.

Знаю, такое возможно, наш вожак обожал розыгрыши. Но секунды идут, ничего не меняется. Рядом с колышущейся в воде гривой темных волос мелькает вдруг тень стремительной рыбешки.

Нам становится страшно. Не сговариваясь, в едином порыве бросаемся к другу и выволакиваем его вялое, ставшее вдруг жалким, тряпичным тело, на берег. Живой! Дышит. Глаза осмысленные, но полностью обездвижен.

Потом я узнал, что у Геннадия перелом шейного отдела позвоночника, полный паралич.

Не повезло, слишком неглубоко оказалось в том незнакомом месте. Вытяни он руки вперед во время того рокового прыжка и все обошлось бы. Но, тогда это был бы не наш Генка.

Лечение не помогло. Два года он лежал обездвиженный. Оберегая детскую психику, нас не пускали к больному. Да мы и сами не стремились. Детство эгоистично. Удивительно, но в этом возрасте по-другому смотришь на болезни, смерть. Они где-то далеко, незрелое сознание отторгает, избегает их. Только потом, повзрослев, понимаешь шокирующую правду пережитого.

После того случая я видел Генку всего один раз. Видимо, предчувствуя неизбежное, его родители как-то пригласили к себе нас, его друзей. Робко, словно стыдясь чего-то, мы зашли в плотно зашторенную спальню, будто в иной мир. Вначале я не заметил его в полумраке, затем – не узнал. Хрупкое, истощавшее за годы паралича тело было почти неразличимо под одеялом. Только голова, провалившаяся в мягкую подушку. Черные засаленные волосы, бледное лицо, впалые щеки, синюшные тонкие губы, капельки нездорового пота на мраморном лбу.

И глаза, недетские, постигшие какую-то жестокую правду. Его взгляд испугал меня, в нем не просто не было азарта, жажды жизни, вызова, к которым мы так привыкли, нет, там не было надежды. Он смирился. И это было ужасно (Уже повзрослев, я понял, что не увидел всего. Стеганое одеяло заботливо скрыло от детских глаз страшный реалистичный оскал приближающейся смерти: клеенка с тряпицей, пропитанной мочой, выпирающие, обтянутые сухой кожей, кахексичные ребра, распухшие негнущиеся суставы и жуткие многочисленные гниющие пролежни).

Не помню, о чем мы говорили с умирающим. Скажу только – я избегал его взгляда, боялся встретить его, открыть для себя что-то страшное, неизбежное.

Через неделю Гена скончался.

Этот случай стал той каплей, что переполнила чашу моего детства и разбила ее. Именно тогда я принял твердое решение стать врачом. Меня утомила нескончаемая череда смертей.