Буркачан. Дилогия «Порог греха». Часть 2

 – Как говорят наши бомжи, счастье – мать, счастье – мачеха, счастье – бешеный волк.

– Счастье, наверное, в хорошей жизни: сытой, спокойной, созидательной, – Алесь подцепил вилкой поочерёдно и отправил в рот пластики колбасы, помидора и огурца, – вот ты, Филя, мог бы уехать за границу, если бы тебе там такую жизнь пообещали?

– Нет, – к удивлению Алеся, ответил тот, даже не задумываясь. – Русский я, Алеська, до мозгов костей. Не уживусь я там. С тоски подохну! Мы в чужой стране в любом обличье – свинтусы. Жить надо там, где родился! Есть такой анекдотишко.

Жуки навозные, отец с сыном, ползут по агро-мад-ной куче. Сынок и спрашивает: «А почему это, папа, мы всё время в навозе и в навозе, никак не выберемся?» «А потому, – отвечает отец, – что это наша родина». «Как же так? Неужели мы не достойны другой жизни?» «Достойны, но уж какая у нас есть. Родину, сынок, не выбирают».

– Грубовато, но верно, – согласился Алесь. – Ну, за встречу!

Филипп выпил водку уже как-то нехотя и, морщась, затряс головой:

– Когда, Алеська, мы с тобою в последний раз виделись?

– Кажется, после смерти Павлинки.

– Нет, нет, – Филипп уставился глазом в густое сеево звёзд, как будто там выглядывал точный ответ. – После смерти – это так, но попозже… Я тебя к схрону водил. Точно через неделю после этого ты поехал с Чуриловым. Я тебя ещё предупреждал. Память у меня ещё – будь спок! А ты пошевели свои извилины!

А чего ими шевелить? Только дай волю на обратный ход! Такое врубается навек. Вспыхнет картинка, прояснится, навалится разом – даже голоса и запахи зазвенят, забудоражат.

День прошлый, далёкий в сегодняшний врезается, как фотокарточка в рамку. И держится долго, безжалостно, до содрогания, чётко высвечивая каждую подробность. В сущности всё, что произошло в то окаянное время и перевернуло жизнь Алеся. Да и Филиппа, как оказалось, тоже.

После смерти Павлинки как-то сразу расшатался и сломился в душе Фильки ранее стойко обозначившийся стержень: он перестал следить за собой, появлялся в неопрятной одежде, кое-как причёсанный, пропускал школьные уроки, грубил учителям, при малейшем неприятии чего-то лез в драку; случалось, на два-три дня исчезал из детдома, возвращался мрачным, озлобленным, пахшим водочным перегаром.

Иногда он подсаживался на кровать Алеся, молча смотрел в одну точку на полу, о чём-то раздумывая, обнимал одной рукой за плечи, притискивал к себе и со словами «Ничё, братишка, ничё, они получат своё – будь спок!» уходил.