Курьёзы Комбинатора в тонких намёках на толстые обстоятельства

Пока Мусик Каземирович закладывал основу в фундамент их новых отношений, Клёпа нервными движениями рук и правой ноги пыталась достать из-под своей железной кровати чемодан, «времён Очаковских и покоренья Крыма», доставшийся ей от одного из родственников по наследству.

– Ты, Клячкин, на оба полушарья звездонутый «сексуальной революцией»! Правда ещё требуется проверить, есть ли они у тебя, вообще? – наконец ей удалось выдвинуть обшарпанный саквояж и, открыв его, она стала беспорядочно бросать в него нижнее бельё и прочию одежду…

– Клёпа, – страдальческим голосом вдруг обратился Клячкин к жене, после завершения регистрации своего первого серьёзного предупреждения, – меня отстранили от кладбища, но не отстраняй же меня от своего сердца!.

. Неужели ты забыла, что я сделал для тебя!.. Ты шутишь, Клёпа? Иль ты действительно хочешь уйти от меня к этому убогому нищему инженеришке?

– Да! – твёрдо произнесла Клячкина.

– Но отчего ж так и почему? – спросил Клячкин с телячий страстью и его тонкие губы задрожали среди не ухоженных зарослей.

– Потому что он любит меня, – и уткнув припудренный носик в свою пышную белую грудь, продолжала перемещаться по «одноклетчатому уголку», лишённого санузла, собирая разбросанные вещи.

– Но Клёпа, я же люблю тебя сильнее, чем он!

– Я тебе уже как-то говорила. Ну помнишь, когда опустились акции первый раз. Тогда я тебя поставила перед фактом. Вот сейчас говорю второй раз. Я больше тебя не люблю! Так и можешь записать в своём талмуде!

– А как же я? Что будет со мной? Так…, делаю запись о втором серьёзном предупреждении, – и Клячкин, послюнявив чернильный карандаш стал писать.

– Нет уж, ни каких улик! – воскликнула Клёпа.

– Это как же быть без улик, ежели они имеются в наличии?!

– Я не желаю ни каких улик!.. Лучше ешь бутерброд с паюсной икрой, которую я купила на свою заначку! – произнесла Клёпа с душевным надрывом. – Ешь, мерзавец! Ешь…

– Не буду.

Оставь меня не благодарная. А!.. – отводя руку жены, завопил Клячкин. – Я хочу умереть!..

Уловив момент, Клёпа засунула бутерброд, в его отверстие под носом, «оросив» крошками и икрой волосатую физиономию мужа. Клячкин отчаянно сопротивлялся, словно его собирались кастрировать. Он дёргался и отводил рот от руки жены с бутербродом, отрицательно мычал и выталкивал языком разваливающейся хлеб, покрываясь крошками и раздавленными липкими икринками.