Призраки осени

Руки дочери остались с ним до конца, и нежность заканчивалась там, где расцветала ненависть.

«Мне одна лишь весть – непогода,

Мне одна лишь душа – напасть.

Обелиском чумного года,

Не догнать, не забрать, не украсть».

Она никогда не отважилась бы прочесть ему – живому! – свои стихи. Но сейчас важно было его проводить. Закрыть дверь. Погасить свечу.

«Что ты стонешь, седая пучина,

От бессилья нахмурив бровь?

Мне нужна лишь одна причина,

И причине той имя – кровь!»

Из-под бороды булькало алым.

Жизнь кипела в отце, вырываясь из глубокой раны, как пар из носика чайника. Старик отказывался умирать. Но дочь знала: смерть – дело решенное. Руки, подол, лицо – она неловко приложилась щекой к его губам, пытаясь услышать дыхание, – бурая корка напоминала разлитое варенье. Отец кончался тяжело. Приходилось изо всех сил держать его руки и прижимать к кровати.

Кифер – она узнала того по сопению и мотнула головой – уйди, не мешай, убирайся! – мог бы ей помочь.

– Он и так слишком много для тебя сделал! – девушка не отрывала взгляда от глаз отца и видела в них крохотную перепуганную фигурку, одиноко стоящую на пароме.

На столбе горел фонарь. Паром отошел от причала и медленно удалялся в ночь. Фигурка темнела, терялась, становилась частью мрака, но огонек еще мерцал, боролся. Агонии не под силу одолеть тьму, когда смерть из желания становится делом.

Отец перестал скрести пальцами. Губы приоткрылись, будто выпуская душу. Девушка еще какое-то время держала его, напрягаясь изо всех сил, и лишь потом вспомнила, как дышать, оттолкнула от себя этот футляр мертвой человеческой плоти, села на пол.

И только тогда старика скрутило последней судорогой, по всему телу прокатилась волна невидимого света, стирая жизнь, как маляр обдирает старую штукатурку. Волосы, глаза и ногти на миг осветились изнутри и остались нестерпимо белыми.

В какой-то момент пришли Кифер и Калли и увели ее от трупа.

В общем зале, несмотря на ранний час – только что был обед! – лежали четыре посетителя.

Дым струился из их металлических трубок и собирал облака грез под низким, видевшим Рай, потолком.

«Я мечтала о дне, когда он умрет, – Калли отвела сестру в свою комнату, потому что в ней не было зеркала. Сестра умыла ее и заплела волосы. – Я говорила себе, прочитаю над его телом прощальный стих и сожгу этот притон. Вырву с корнем. Растопчу. Уничтожу! Наймусь прислугой в приличный дом. Буду ухаживать за животными. Стану выращивать репу.