Призраки осени

Он уже все подготовил, по бумагам девушка была сиротой, история болезни твердила, что она безумно сильна и изворотлива, поэтому никто не удивился, когда во время всей этой суматохи она исчезла.

Детектив Доплер затушил сигарету и поглубже вдохнул ночной воздух. Сверчки не заглушали воплей его жены, но гармонично встраивали их в свой хор. Барбара надрывалась в подвале. Наручники натирали ей руки. К тому же она опрокинула горшок и никак не могла до него дотянуться.

Стены из детских криков

Люк умирал.

Он понял это с некоторой гордостью, вот как, оказывается, выглядят последние минуты.

Сил мальчишки хватило забиться под диван в гостиной. Он слышал, как дальше по коридору воюет с огнем жуткий постоялец.

Дом хрипел.

Люк лежал в саване из паутины и чувствовал, как сердце накалывается на сломанные ребра. Во рту звучал вкус крови. Он требовал ясности – пан или пропал. Люк не знал ответа, но торопиться не спешил.

Люку мерещились чьи-то ноги в низкой, почти до пола сборчатой юбке.

Ноги согнулись в коленях. Кто-то грузно сел на пол. Под диван заползла пухлая темная рука. За ней следом – половина лица. Уголок губастого рта кривился, а глаз неприветливо дрожал.

– А ну вылезай оттуда, беложопый поганец! – зашипел рот, глаз яростно выпучился в тон словам. Рука глубже залезла в диванную тень и безжалостно схватила Люка за ногу.

«Не успею умереть сам!» – весело подумал он и двинул свободной ногой по спасительнице. Та даже не обратила внимания.

Боль от содранных об пол коленей вернула резвость мысли.

Чего это он решил сдаться?

– Жирная дура! – заорал Люк на негритянку и тут же получил кулаком по зубам. Одной рукой женщина схватила его поперек туловища, другую поспешно затолкала ему в рот.

– Молчи, глупая мелочь! Они в коридоре, но стоит им услышать, – в голосе читался неподдельный ужас. Не доставая руки из его рта, женщина вскочила на ноги и потащила мальчишку прочь из столовой. Она метнулась к лестнице на второй этаж, но тут из подвальной щели подул ветер, и темнокожая отшатнулась, будто обожглась, перехватила Люка поудобней и заспешила по второму коридору, стараясь не шуметь.

Зубы и колени болели куда сильней, чем бок или лицо.

Люк кусался, надеялся, что женщина закричит, отдернет руку, но той, похоже, было все равно.

В хватке толстухи чувствовалась большая сноровка. Ей уже приходилось таскать на себе людей, невзирая на их желание и мольбы. Люк дал себе слово, что не станет просить о пощаде.