Чародей звездолета «Агуди»

Она ушла, милая, теплая и бездумная, я тупо провожал взглядом ее полные покачивающиеся бедра на длинных ногах, как раз таких, чтобы мне на полусогнутых не мучиться в любимой мужчинами позе, призванная заботиться о моем тонусе, как насчет горячего кофе, так и насчет того, чтобы гормоны сбрасывать до того, как затуманят прекрасно работающий трезвый мозг.

Никаких фашизмов быть не может, как сказала уверенно малолетка… Но, с другой стороны, в ее уверенности может таиться и сермяжная правда. Сама же уточнила, что будет что-то совсем другое.

Это мы по старинке все пользуемся терминами, доставшимися из тех давних времен, когда и телевизора, как она говорит, не было… Для них это времена наполеоновского нашествия или Куликовской битвы. И хотя я знаю, что времена фашизма все еще угрожающе близки, мы не настолько от них отошли, чтобы относиться, как к языческим утоплениям младенцев ради урожая, однако правда в том, что фашизм хоть и близко, но уже за спиной, а впереди… что впереди?

Я машинально потер ладонью левую сторону груди.

То ли в самом деле боль в сердце, то ли межреберная невралгия, которую все принимают за боли в сердце… Как сказал Чазов, все болезни от нервов.

Ксения заглянула в кабинет, в глазах тревога, успела заметить, что мну левую сторону груди.

– Господин президент…

– Зови, – прервал я.

Она не сдвинулась с места, в глазах тревога.

– Господин президент, к вам Чазов. Говорит, неотложное дело.

Я скривился. Как всякий человек, привыкший быть здоровым, врачей не люблю, боюсь и всячески избегаю.

Но я не слесарь, за президентом врачи ходят сами.

Чазов вошел вальяжно, настраивая меня на благодушный лад, но я заговорил сварливо:

– Давайте быстрее, что у вас там. Министры уже собираются, я не могу заставлять людей ждать.

– Можете, – сказал он успокаивающе. – Вы ж президент! А президент все может. Вон как Клинтон Монику… Присядьте, господин президент, у меня к вам только один вопрос…

В руках его появился с непостижимой ловкостью стетоскоп, он приложил к моей груди, прислушался, передвинул.

С трубками в ушах он похож на растолстевшего подростка с проводами плейера.

– Ну что там?

– Не нравится мне ваше сердце, – проговорил он наконец. – Очень не нравится.

– А я вам его и не предлагаю, – огрызнулся я. – Мне, к слову сказать, горнолыжным спортом не заниматься.

– Боюсь, – проговорил он, – что скоро из-за стола подняться не сможете. А если сумеете, то инфаркт такой хватит, что не откачаем.