Фарамунд

В ее глазах было холодное презрение, но на краткий миг там проглянуло сочувствие, и этой искорки хватило, чтобы воспламенить его, как сухой стог в жаркое время года.

Клотильда сказала дрожащим голосом:

– Как ты пришел сюда?

– Госпожа, – сказал он, не обращая внимания на служанку, – я набрал людей достаточно, чтобы захватить крепость Свена. И тогда не он, ты будешь здесь хозяйкой!

Лютеция сидела красиво, с прямой спиной, но сейчас она словно бы даже стала выше ростом.

– Как ты смеешь? Чтобы я… я злоумышляла против своего благодетеля?

– Этот благодетель только и думает, – воскликнул он, – как бы завладеть тобой, таким чистым сокровищем!

– Этому никогда не бывать, – отрезала она.

 – А нужна будет защита, то мечи моего дяди и верного Редьярда пребудут мне защитой! Это не говоря уже о заступнице Деве Марии!

– А это кто? – спросил он тупо, но, вспомнив, что молодая госпожа поклоняется какому-то из новых богов, добавил страстно: – Но разве мой меч лишний? И сорок мечей моих людей? Они все в твоем услужении, как и я сам!

– Разбойники?

Бушующий в его груди огонь с кипящей кровью растекся по телу, воспламенил мозг.

Он задыхался, не знал, как выразить все то, что разрывало его изнутри.

– Госпожа!.. О госпожа…

Ее узкие брови взлетели в удивлении, а он, глядя в ее прекрасное лицо снизу вверх, рванул обеими руками рубашку на груди:

– Здесь, в этой груди, бьется самое преданное тебе сердце!

Она вскочила, в глазах впервые мелькнул страх, но голосок звучал твердо:

– Я лучше… лучше умру! Мне не нужны мечи разбойников!

– Но разве этот же Свен не был разбойником? – воскликнул он.

 – Разбойник – это человек, который один выходит на дорогу! Если их трое-пятеро, это шайка разбойников! Если же два десятка, то они уже называются иначе… А если удается построить крепость, то ее уже никто не называет разбойничьей! Госпожа, я смогу держать крепость не хуже Свена…

Она отступила на шаг, глаза ее сверкали гневом:

– Не смей даже речи такие вести в моем присутствии! Мы не должны кусать руку, давшую нам кров и хлеб!

Он поднялся с колен, но головы не поднимал, страшась разгневать ее еще больше.

Страсть и ярость боролись в нем, словно на кипящую смолу плескали холодной водой.

– Мне он не давал кров и хлеб, – вырвалось из глубины груди. – Но если на то твоя воля, я не причиню ему вреда.

– Какая у меня воля над разбойником?

– Больше, чем у богов! – вырвалось у него.

– Не богохульствуй. Бог един.