Проходящий сквозь стены

– А в каком будет?

– Не знаю, – ответил он равнодушно. – Пока что ты никто. Никакой. Не определишься сам, никто за тебя этого не сделает. Разве что стоять на почте с высунутым языком, чтобы людям не облизывать марки самим…

– Да уж как-нибудь, – ответил я независимо. – Заявление писать на увольнение по собственному желанию… или как?

– Первый раз увольняешься? – спросил он с интересом. – Нет, у нас без формальностей. Вот твоя трудовая, я все вписал. Сейчас только дату убытия и… где же она, печать… Вот, все в порядке!

Он дохнул на печать и поставил оттиск в серой книжечке.

Я вздохнул:

– Ну вот, теперь пропахло водкой… Ладно, счастливо оставаться!

– Погоди, – сказал он с удивлением. – А расчет? Все-таки ты в этом месяце пару недель проработал…

Я отмахнулся.

– Какой расчет? Я слышал, что бухгалтер, услышав о моем приходе, скрылась, чтобы деньги не отдавать.

– Остряк, – произнес он неодобрительно. – У нас без формальностей. От той зарплаты прошло десять рабочих дней… это полторы сотни долларов.

Из них на вычеты… Ладно, обойдемся без вычетов, и так гроши. На, держи.

Он вытащил из стола, протянул две купюры. Я взял без интереса, сунул в карман. Он смотрел с некоторым напряжением, обычно увольняемые начинают доказывать, что им причитается больше, но меня больше интересовала трудовая книжка, я ее еле всунул в тугой карман первой, а деньги… это разве деньги?

– Куда направишься? – поинтересовался он уже спокойнее.

– Да отдохну годик-другой, – ответил я. – Присмотрюсь.

Как раз закончится второй срок службы нашего президента… Тоже непыльная работа, если подойти с умом.

– Остряк, – повторил он.

У меня все впереди, сказал я ему взглядом. Я могу быть всем, даже президентом. Он смотрел с непониманием, больно уверенный у меня вид, а он привык видеть меня с согнутыми под гигантским рюкзаком плечами.

Я сказал почти ласково:

– Счастливо оставаться, Павел Дмитриевич!.. Пусть вам будет удача во всем.

Уходя, я чувствовал его взгляд. Вроде бы это он обидел меня, сам знает, нарочито обидел, а я вот не обиделся и даже пожалел его, который уже все, уже весь.

И президентом никогда не станет. Вообще уже ничем не станет.

В отличие от меня, который еще может стать всем.

В дальнем конце коридора Глеб Павлович и Данилин все еще курят у открытого окна, но вид по-прежнему такой, словно вот именно в эту секунду выскочили перевести дыхание после изнурительной работы и чуточку курнуть, сделать хотя бы пару затяжек.