Зубы настежь

Их могучие крылья, красивые и рассыпающие искры колыхали тяжелый воздух, а сами кони колыхались от этих движений, как большие рыбы в аквариуме дирекции «Центр–полиграфа».

– Крылья-то, крылья! – прошептал я. – Ничего не понимаю…

Куцелий удивился:

– А что не так?

– Ну, с растопыренными крыльями не больно поскачешь… А если по лесу, то и вовсе! А если начнет стягивать крылья на спину… как гусь или летучая мышь, то меня спихнет да еще и поцарапает, вон какие когтищи.

Он задумался, на чистом лобике появились морщинки, но тут же исчезли.

Он просиял:

– Не знаю!.. Но как-то образовывается. Как, не знаю. Но никто не жаловался, хотя этими конями попользовалось великое множество героев. А вы ведь герой?

– Герой, – согласился я и подумал, что и в самом деле не геройское дело допытываться да доискиваться. Я не какой-нибудь завалящий мудрец, у которого мускулы, как червяки в тряпочке.

Из яслей выглядывали головы ослепительно белых коней. Между лопатками у меня пробежала холодная ящерица: на морде каждой лошади торчал длинный острый рог.

Не тупой и короткий, что на носу зверя, которого за это и зовут носорогом, а на лбу, прямо над глазами.

Приблизившись, я рассмотрел, что рог к тому же странно рифленный, словно пытался скрутиться в спираль, но не хватило сил, так и остался со вздувшимися и застывшими кольцами.

Если у носорога рог – всего лишь слипшиеся волоски, которые легко расщепить ножом до самого основания, то здесь чувствуется настоящая кость, литая, без вкусного сладкого костяного мозга внутри.

Этим рогом с разбега нетрудно пробить кованый доспех, а уж про голую грудь, пусть укрытую слоем мышц, и говорить нечего…

– Я слышал, – признался я, – что единорогов может приручить только… э-э… девственница. Другого они просто забодают.

– Знаю, – сообщил Куцелий. – Эту легенду мы придумали сами. Нужно было какое-то образное сравнение, чтобы народ понял, насколько трудно приручить единорога. Пойди найди девственницу, достигшую восемнадцати весен!.. То же самое, что отыскать алатырь-камень, иголку в стоге сена, пуп на теле Адама… да и Евы, кстати…

– А у Евы? – не понял я.

 – У Адама, понятно, не должно, а у Евы почему нет?

– У Адама других женщин не было, – объяснил он кисло, – а жил он, если не ошибаюсь, около девяти сотен лет. Греков же с их вольностями еще не было. Словом, стерся пупок у Евы, стерся! А вам я дам вот этот плод…

На раскрытой ладони возникло мелкое яблоко, очень красное, крепенькое даже с виду.