В шаге

– Спасибо, Сергей Павлович, – сказал я сдержанно. – Посмотрим, что получится. У них какие полномочия?

– Никаких, – ответил он с удовольствием. Но тут же снизил тон и предупредил совсем другим голосом: – Но влияние огромное!.. Вы же знаете, ныне толпа на улицах определяет, как нам быть и куда идти. Панэм эт цирцензес ей уже мало, теперь берётся править Римом!.. Ленин был прав насчёт кухарок. Держитесь, Артём Артёмович!

Он кивнул, экран погас, Ежевика даже дыхание задерживала, не шевелится, а я ещё с минуту сидел, оцепенелый, чувствуя лютейшее бессилие перед надвигающейся тёмной силой.

С научными работниками других взглядов можешь спорить, находить контрдоводы, переубеждать, но это у нас, а в том в обществе, что благодаря бесконтрольным свободам поднялось из неких мрачных глубин доминирующего за земле вида, доставшихся даже не от питекантропов, а ещё кистепёрых рыб, просто невозможно даже пикнуть иное от «общепринятого», а что принимает толпа, знаем.

Тьма, сказал некто внутри. Тьма не понимает доводы. Против тьмы есть только одно средство – свет! Просвещение. Но с ним запоздали, просмотрели.

А сейчас расплачиваемся. Просветить толпу вот так сразу не получится.

– Константинопольский, – проговорил я вслух. – Что-то знакомое… не могу вспомнить…

Ежевика встрепенулась, теперь можно двигаться и верещать, сказала весело:

– Ещё бы! Ты же дремучий, шоу не смотришь!.. Он был известным артистом, даже актёром, как говорят, хотя это преувеличение, артист и есть артист, какой из него актёр, а потом стал шоуменом, ведущим всяких передач на телевидении.

Был бы из мира науки, ты бы сразу вспомнил.

– А-а, – сказал я. – Тогда да, конечно. Но как он оказался…

Она придвинула ко мне чашку с уже остывающим кофе, красиво подпёрла мордочку кулачком, в глазах промелькнули смешинки.

– Сам знаешь, этика, – сообщила доверительным тоном, – удобная вещь. Во всех её тонкостях разбирается любой дворник.

Как и в политике. Во всяком случае, никогда нельзя припереть к стенке, как вот нас, представляющих науку. У нас всегда дважды два – четыре, а у них хорошо, если семь, такое ещё понять можно, хоть и с трудом, но когда равно стеариновой свече, то разве что хрюкнешь в ответ, а для них это признание поражения!

– Поговорить о проблемах этики, – согласился я, – всё равно, что для джентльменов о погоде.