Архив Смагина

Такой поток сознания нёс в правильном направлении, но действий разумных, спасительных не подсказывал. Привёл себя в порядок, съездил в офис. Старался на глаза никому не показываться. И кому показываться? Почти все разбежались. Звонил, ругался, посылал, что-то делал. В голове прояснилось. Опять кофе, опять сердце выскакивало.

В районе обеда проверил счёт – деньги. Формулировка – та же. Поехал, часть снял. Почему не все? Невозможно ответить на этот вопрос. Мог снять и все, но не снял. Вечером опять звонил, шумел. Даже стало легче.

Падение не может быть бесконечным, рано ещё, рано. Должна быть остановка, и вот тогда может обозначиться всплытие.

Очень хотелось, чтобы почта больше не приходила – вообще.

Но круг замкнулся довольно быстро. К такому выводу он пришёл, получив очередной пакет. Информация, содержащаяся в нём, была лаконична. Всё, этому противостоять невозможно. Теперь осталось только одно. «Прекрасный конец для Виктора Фабриканта!» – так он сказал, глядя в тёмное окно тёмной комнаты. Завещание? А что? Долги? А кому? Некому.

А если подумать? Всё равно – некому. Если некому, надо придумать. Не может такого быть, чтобы никому на белом свете ты не был нужен. Предположим, может. Но уж такого, чтобы тебе никто на этом белом свете не был нужен, вот этого быть не может. Не может – и всё!

16

Морское танго

Мария Сикорских недолго искала заинтересовавшего её живописца. Жил он в бедненьком домике на окраине посёлка с матерью, старшими сестрой и братом. Предварительно вездесущие соседи сообщили: мальчик заболел в прошлом году.

«Что значит – заболел?» – уточнила Мария. Был, как все – шустрый, смышлёный, играл, баловался… Но однажды исчез. Мать, соседи обыскались, думали, утонул.

Нашёлся мальчишка на следующий день. Сидит на берегу моря, камушки перебирает. Вроде – радость, но не тут-то было – мальчик дар речи потерял, бормочет только что-то невнятное, мычит… Где он прятался, где пропадал, кто ж его знает. Сам он рассказать не может, да и не помнит, наверное – помутился разум-то… Никого, и мать, родных в том числе, не признал, со временем только дичиться перестал, улыбаться начал.

Дома сидел, выйти – ни в какую, затем отошёл немного, стал по посёлку гулять с сестрой или с матерью. Со временем что-то лопотать начал, но понять его… Хоть и болезный, но не злой, временами только шумный, даже припадочный становится, жалко мать.

А почему живописец, так это все знают. Возле художников приезжих крутится. Но не любят его.