Ключи счастья. Том 2

А Соня грустно говорит себе: «У меня она будет наверное бледнее того, что я переживаю теперь, на курсах!»

Маня застегивает перчатки. И, как бы угадав эти мысли Сони, она подхватывает:

– Будет ли эта жизнь ниже Жажды и Мечты, владеющих нами сейчас? Не знаю. Может быть, вся ценность была в этом именно труде, в этом именно стремлении. Увидим, увидим. Вот нас здесь трое, – говорит она, блестящими глазами окидывая пустующую комнату. – И у каждой из нас в душе свой мир. И если б каким-нибудь чудом вся наша энергия, все наши порывы, грезы и упорство воплотились на земле – о, какое грозное, какое прекрасное воинство ринулось бы отсюда в мир для борьбы и достижения! Мы молимся разным богам: вы – науке, Соня – человечеству, я – искусству.

Но путь у нас один. Трудный путь ввысь. Вы меня понимаете? Ах, если б всем нам подняться вверх, не устав на полдороге! Не изменив себе.

– Будем верить! – говорит Соня.

– Верить, – мечтательно повторяет Женя. Вдруг Соня ударяет себя по лбу рукой и хохочет:

– Я совсем с ума сошла! Ведь у меня еще одно письмо.

Ваша сестра просила меня передать его одной русской.

– Курсистке?

– Нет, нет. Писательнице… Nina… постойте, сейчас взгляну фамилию.

– Nina Glinska, – быстро перебивает Женя.

– Да… да… да… Вы ее знаете?

– Еще бы! Это интереснейшая женщина из всей русской колонии! Она пользуется огромным уважением. Поезжайте к ней сейчас же. Она всегда дома от четырех до семи.

– Где же она пишет? – спрашивает Маня.

– Она сотрудница «Revue blanche» и «Revue de deux mondes»[11 - Французские литературные журналы начала века.

]. Пишет по-французски. О русской литературе больше всего. Многих писателей наших перевела. Она очень талантлива. Это недюжинная женщина. И я рада, что вы ее увидите. Между прочим, она социалистка. Вам это говорила Зина? Она сблизилась с французскими рабочими. Настолько сошлась с ними, что совершенно порвала с так называемыми «буржуа»…

– Как странно! – задумчиво шепчет Маня.

На прощанье Женя опять жмет им руки горячо и доверчиво.

Глаза ее с невольной завистью останавливаются на лице Мани, на своеобразно смелом изгибе ее бровей и губ.

– Вы, наверное, любите жизнь? – вдруг срывается у нее грустно и робко.

– Люблю! – говорит она.

И улыбается так широко и радостно, что в комнате точно светлеет.

– И не боитесь ее?

– Я? Что бы она ни дала мне впредь, я благословляю ее за все. И далее страдания и слезы мои я буду любить, когда они придут. Все это жизнь.