Ключи счастья. Том 1

Но тут же, без всякой логики, берет предложенную ей руку и молча идет рядом, к парку. Его смирение обезоруживает ее.

Нет… Даже не то… Зачем лгать перед собою? Только вдали от него она может презирать его, не считаться с ним. Его близость так пьянит ее, что сладкое и страшное безволие сковывает ее душу. Как это ново! И это мучительное томление… И эта странная неудовлетворенность… И тревога… С Яном все было иначе. С Яном было так тихо и светло! Точно два мира каждый отдельно дали ей эти оба.

– Какой у вас голос! Какой вы тонкий художник! Отчего вы не на сцене? Отчего вы мне не говорили, что поете? Когда я услыхала ваш голос, я простила вам все…

– Простили?… Разве я виноват перед вами? Она молчит, враждебная и насторожившаяся.

– Впрочем, вы правы, – говорит он печально. – Прошлое не умирает.

Она молчит всю дорогу, далекая и враждебная.

– Расскажите мне о вашей жене, – говорит она, сидя с ногами на тахте, в кабинете.

Штейнбах рядом. Их разделяет только вышитая подушка. Но для него это стена, через которую он не видит души Мани. У нее новое лицо. Даже голос новый… И чужой…

– Она очень хороша собой? Вы ее очень любите? Почему ее здесь нет? И почему вы несчастны, если женаты? Постойте! Какая она из себя? Брюнетка или блондинка? Ну, что же вы молчите? И, пожалуйста, не смотрите на меня! У меня мысли путаются, когда вы смотрите. Опустите ресницы! Слышите? И отвечайте по порядку!

Его губы опять кривятся.

– Начните с начала, пожалуйста! Первый вопрос исчез среди других.

Она вспыхивает.

– Опустите глаза и перестаньте гримасничать! Вы отвратительны, когда улыбаетесь. Впрочем, нет… Можете смеяться! Чем хуже, тем лучше! Ну-с? Я слушаю… какая она из себя? Блондинка?

– Да.

– Еврейка?

– Да.

– Ну, конечно, – с презрением подхватывав! Маня. – Дядюшка говорит, что еврей может влюбляться в кого угодно.

– Федор Филиппович, надо думать, очень осведомлен в этом вопросе… Он тоже юдофоб?

– Что значит тоже?

– Я хотел сказать, как вы?

– Я сама не знаю, что я такое! – сердито говорит Маня. – Да, я терпеть не могу жид… евреев! Но вас я любила…

Он делает порывистый жест и хватает ее руки.

– Вы? Меня?

– Чему вы обрадовались? Не люблю, а любила.