Нигде

Он вспомнил слова Анны Марковны, когда та вкратце охарактеризовала Веру, и в чём-то невольно пришлось с ней согласиться.

– Так что? – спросила Вера. – Мы уже на «ты»?

– Я не против, давай. Твой дядя просил меня помочь, ты в курсе?

Вера улыбнулась улыбкой сытой лисицы.

– В курсе я, в курсе. Слушай, а чего он тебе ещё про меня рассказывал?

– Что ты пишешь? – спросил Герман, проигнорировав вопрос. – Можно прочитать рассказ или повесть?

– Зачем тебе моя писанина? Туфта это все! В гробу я видела писательство.

Я ненавижу писать! Меня тошнит от писателей, и становиться одной из них не собираюсь. На черта мне быть какой-то тёткой с безумной фантазией? Дядька заставляет часами просиживать за компьютером, иногда запирает в комнате на ключ. Я возненавидела писательство!

– Зачем он это делает?

– Зачем?! Вбил себе в голову, что у меня талант, – Вера сипло рассмеялась. – Талант! Хо-хо!

– А дизайнером как ты стала? – усмехнулся Герман.

– Он и про это разболтал? С ним в разведку идти нельзя, заложит при первой возможности.

А с тобой я бы туда пошла, – она облизала губы, пристально посмотрела на Германа.

Взгляды пересеклись, и, кажется, оба о чем-то догадались.

– Значит, тебе не нужна моя помощь?

Вера подошла к нему вплотную, он почувствовал запах её духов: немного терпкий, дерзкий с горьковатыми нотами мускуса. Вдыхая его, Герман ощущал подобие невесомости, появилось желание прижать к себе Веру, схватить её за тонкие плечи, с силой притянуть, увидеть в её карих глазах покорность и подчинение.

И чтобы она обязательно вскрикнула или застонала – не важно, – безумное желание дотронуться до стоявшей в непосредственной близости девушки, разрывало изнутри. Он не мог совладать с вырывавшимися наружу животными инстинктами, поэтому единственно верным решением было резко отскочить на шаг назад.

Вера не могла не заметить замешательства на его лице, она продолжала улыбаться, и он был готов поклясться, в эту самую минуту Вера читала его мысли. Мысли тревожные, сумбурные, способные при неправильном толковании привести к саморазрушению.

И она снова шагнула навстречу, осторожно коснулась кончиками пальцев его левого плеча, сделала легкий жест – точно убрала с плеча волос или нитку, улыбнулась пухлыми губами и тихо прошептала:

– А ты ничего.

– Нас увидят, – сипло сказал он.

– И что?

– Сама знаешь.

– Не знаю. Хотя…

Повисла пауза. Тяжелая, наэлектролизованная.

– Признайся, ты боишься.

Герман молчал.