Ступи за ограду

Но это пока только обещание, а вот у Вермееров есть возможность достать халтуру для кабаре – переводить мексиканские песенки. Я сразу подумала о тебе.

– Стихи? Но я их никогда не писала, – удивленно сказала Беатрис.

– Неважно, сделаешь подстрочник, а для обработки найдем поэта. Этот кретин Жюльен не захочет, а то можно было бы дать ему: он тоже сидит без денег. У тебя как сейчас?

– Хватит до конца недели, а потом я надеюсь получить новый чек. Если Жульену нужно, то я могу…

– Ни в коем случае! Жюльен ничего парень, но долгов он принципиально не отдает.

Тебе присылают в долларах?

Беатрис улыбнулась.

– О, к сожалению, просто в песо. Иначе я жила бы в этом, как называется… Картье Леопольд! Удивительно, Кларита, я получаю чеки на «Итало-Бельж», и там мне каждый раз дают по ним меньше и меньше. Ты думаешь, обман?

– Ну, на такой мелкий банки не идут. Просто курс меняется, наверное. Инфляция, понимаешь?

– Здесь?

– Да нет же, у вас в Аргентине! Если бы падал наш франк, ты, наоборот, получала бы каждый раз больше.

Похоже, Додо, что у вас там дело всерьез идет к революции…

Когда Беатрис вышла из «отеля», дождь уже кончился и переменчивая брюссельская погода словно торопилась наверстать упущенное. Стало припекать солнце, в аллее Камбрского леса было почти жарко и чудесно пахло мокрой зеленью и мокрой землей. Выйдя на авеню Луиз, Беатрис пешком прошла ее до самого конца. Перед гигантским порталом Дворца правосудия дети кормили голубей у мрачного памятника бельгийской пехоте.

Дойдя до памятника Готфриду Бульонскому, Беатрис остановилась, решая, что делать дальше. Можно было закончить день в Музее изящных искусств, или просто пойти посидеть в сквере Пти-Саблон. Все это было близко, рукой подать. Она вспомнила вдруг, что и на Пти-Саблон тоже есть памятник – Эгмонту и Горну.

Слишком много памятников было вокруг нее, слишком много мертвецов – знаменитых и безымянных. Тоска овладела ею, еще больше усилившись от одной мысли о тихих пустых залах Королевского музея с дремлющими служителями…

Беатрис хорошо знала это состояние.

Когда оно начиналось, не помогала ни толпа, ни шум; мысль о тишине пугала, но в то же время обычная уличная толчея доводила до грани истерики. Такие часы нужно было проводить только дома. Едва удерживаясь от слез, Беатрис остановила первое такси и поехала домой.

Улица Фультона, где жила Беатрис, была обычно безлюдна, в какой бы час она ни возвращалась домой.