Южный крест

Штопальной иглой, там было не до аккуратности шва. А сейчас хватит об этом, лучше почитай стихи.

– Какие?

– Какие хочешь. Что вспомнится, то и почитай.

Дуняша помолчала.

– Вот слушай: «Девятый век у Северской земли… стоит печаль о мире и свободе. И лебеди не плещут. И вдали… княгиня безутешная не бродит. О Днепр, о солнце, кто вас позовет… повечеру кукушкою печальной… теперь, когда голубоватый лед все затянул, и рог не слышен дальний… И только ветер над зубцами стен… взметает снег и стонет на просторе. Как будто Игорь вспоминает плен у синего… разбойничьего моря…»[30 - Стихи Георгия Адамовича.

]* Господи, что это сегодня… со мной…

– Успокойся, Дуня, не надо.

– Не буду, милый, прости, – Дуняша шмыгнула носом. – «Княгиня безутешная» – это про Ярославну, знаешь?

– Да, я понял.

– Почему я не могла быть твоей Ярославной, когда ты лежал там раненный, в сорок первом? Впрочем, я все равно опоздала, мне тогда было всего одиннадцать…

Полунин осторожно прижал ее к груди и стал гладить по голове, щурясь на закат, где громоздились тяжкие раскаленные громады облаков.

– Пойдем уж, наверное, – сказал он, кашлянув.

– Да-да, идем, милый…

Следующие трое суток пролетели для них как-то незаметно. С погодой повезло – дни стояли тихие, безветренные и удивительно теплые для этого времени года; Дуняша говорила, что нагулялась на несколько месяцев вперед, даже соскучилась немного по асфальту.

В воскресенье утром Полунин проснулся первым, привычно потянулся к часам – те стояли, видимо не заведенные накануне.

Осторожно, чтобы не разбудить Дуняшу, он встал, подошел к окну, отдернул штору. Было еще очень рано, обильная седая роса лежала на траве, и только одинокое облачко над пампой розовело в лучах невидимого еще солнца. Со странным предчувствием утраты – что, собственно, ему до этих мест? – смотрел он на уходящую к горизонту степь, на изрытую колеями дорогу между проволочными изгородями, на далекий холмик, где они сидели тогда в первый вечер. «Этого в моей жизни никогда больше не будет», – подумал он вдруг и снова удивился – так сжалось сердце. Мало, что ли, было в его жизни этих «никогда больше»?

Пытаясь стряхнуть странное наваждение, он стал думать о делах. Поезд проходит здесь в десять тридцать пять; к часу дня они будут в Буэнос-Айресе, пообедают, потом он отвезет Дуняшу в пансион. К этой проклятой фрау Глокнер. Да – сразу по приезде первым делом позвонить Кривенко, договориться о встрече. Нужно же узнать, как они там поладили.