Севастополь в огне. Корабль и крест

Биля ударил кулаком по столу так, что вздрогнул телескоп, стоявший на полке в шкафу.

– А я сказал в Екатеринодар, в училище!

– Воля ваша, батя, а только я оттуда утеку!

– Я с тебя шкуру спущу! Собирайся, чтоб завтра поутру я тебя тут не видел! Мать! Собирай этого Анику-воина! – крикнул Биля в открытую дверь.

– Утеку я!

– Слова отцовского ослушаешься?!

– Нет такой власти, чтобы пластуну помешать встать за Россию!

– Врага бить теперь тоже с умом надо! Если хочешь истинно России послужить, то науки учи военные.

Нынче все боевое дело переворачивается! Не последняя это сшибка, на твой век будет. И хватит разговоры разговаривать!

На другой день Яков, снаряженный по-дорожному, понуро стоял около своего коня. Две больших седельных сумки были перекинуты через его круп. Из чехла выглядывала винтовка. Яков был опоясан шашкой, за спиной у него в полотняном чехле находился пистолет, подаренный Али.

Ольга надела сыну на шею образок Евстафия Плакиды на витой серебряной цепочке.

На ее глаза навернулись слезы.

– Полноте, мамаша! Не на войну я.

У своего коня, тоже снаряженного в долгий путь, стоял и Биля.

Он обнял жену и сказал.

– Будет тебе, мать. На тебя дом остается. Доля казачки такая, мужей, братов да сынов с войны ждать.

– Разве только казачки? Она бабья, русская. Храни вас Христос! – ответила Ольга, перекрестила сначала мужа, потом сына и крепко поцеловала их в губы.

Биля и Яков давно уже ехали рядом по дороге, а она все ещё стояла одна посреди двора.

У большой дорожной развилки всадники остановились.

– Здесь мне – направо, а тебе – налево, – сказал отец.

В ответ на это сын ничего не сказал.

– Ну и молчи, коли охота, – заявил Биля и направил коня направо по большой дороге.

Если бы Яков видел лицо отца и вообще был бы способен понимать его чувства, то понял бы, что не так хотел бы тот проститься с ним.

4

Дувр, Англия

На небольшой лужайке среди розовых кустов скрещивались сабли.

Девушка в юбке с высокой талией, в корсете, нагруднике и фехтовальной маске теснила джентльмена, державшегося напротив нее. На дорожке среди роз показалась мать Генри Ньюкомба. Это была высокая, рыхлая женщина с лицом, покрытым глубокими морщинами, но еще сохранявшим следы былой привлекательности.

Девушка сделала мастерский выпад, и кончик ее сабли ударил джентльмена в грудь.

– Туше! – торжествующе прокричала она и сдернула маску.

Это была Кэтрин.