Севастополь в огне. Корабль и крест

Вдруг он впился глазами в одну из этих бумаг, и лицо его осветилось.

Полковник поднял голову, еще раз пронзительно свистнул и проговорил:

– Значит, к нам! Евпатория! Гриша! Большое вы дело сделали! Проси чего хочешь! Кресты, это уж как Бог свят! Ну, пойдем, я оденусь, и до Хрулева отправимся!

– Яков Герасимович, дозвольте мне домой отлучиться. Сына надо похоронить.

– Яша?! Крестник мой? Как?

– Убили моего Яшу. Саблей изрубили.

Кухаренко перекрестился.

– Поезжай, Гриша.

– Я один виноват, взял молодика.

Без наказа он сунулся в самое пекло. А меня прижали. Не поспел я.

– Не терзай ты себя. Такова доля казачья.

– Один он у нас был. Не знаю, как матери скажу.

– Остальные как?

– Поранены.

– Пароход?

– При нас не утоп. Машину мы взорвали. Есть ли ход, не знаю.

– Лекаря прислать к вам?

– Мне лекарь не нужен. Да там пустое – кожу поздергивало. Одну пульку только и вынул, и ту из себя.

– Когда думаешь ехать?

– Сейчас.

Погода жаркая.

– С Богом! Вернешься, сразу ко мне. Набросай мне только зараз, где вы с «Таифом» переведались. Нахименке дам знать. Может, накроет их.

Пластуны лежали по койкам, и только один Али поправлял конскую сбрую за столом. Ссадины покрывали его лицо, у виска пролегла ребристая дорожка свежего шрама.

Екатерина Романовна подала Кравченко кружку с водой. Он жадно стал пить. Хозяйка дома жалостливо обвела глазами пластунов.

Кравченко отдал ей кружку и повалился головой на седло, которое заменяло ему подушку.

– Не журись, бабушка, дело наше боевое, – с трудом проговорил он.

– Какая я вам бабушка, Николай Степанович… Ужасти-то какие! Вон вас всех как покалечили, соколики мои.

– До свадьбы заживет, – отозвался со своей койки Чиж.

– Пойду коровку подою, молочка вам будет.

– Парное молоко, Екатерина Романовна, оно самое заживляющее, – заметил Чиж. – Только вы осторожней. Наш старшой ведь колдун.

– Он не колдун вовсе, а знахарь.

Большого сердца человек. А то я колдунов не видала, – заявила Екатерина Романовна и вышла из горницы.

– Али Битербиевич! – позвал Кравченко.

Черкес поднял голову.

– Давеча ведь ты вынес меня. Спаси тебя Господь!

Али радостно улыбнулся.

– Сегодня – я, завтра – ты!

– Это как Бог свят!

На соседней койке раздались рыдания. Это плакал в голос Вернигора.

– Ну и чего ты разнюнился? – сурово спросил его Чиж.