Сету атум

 – Пахлава, чучхела, горячая кукуруза? Чего, имя смущает? С таким именем за Россию сражаться запрещено? – Кожа горца мгновенно белеет от злости, ноздри орлиного носа расширяются, того и гляди перетянет кулаком по хребту. – Да, я, если хочешь знать…

– Ладно-ладно, харэ Алиич, – дед похлопывает вскипевшего товарища по плечу, с силой надавливает, заставляя вновь опуститься на табурет, Раммидин демонстративно отворачивается от меня, – чего ты вызверился? Он же просто спросил, без всякой задней.

Ведь так? – обращает грозный взгляд на меня, я киваю, красный от смущения, не знаю, куда себя деть. – Ты, малец, на него внимания не обращай, он человек характерный, но отходчивый. Спецназовцы мы, оба на пенсии, служили вместе. Чего ему еще кричать? Как учили, так и кричит. Да семья еще… у него в смысле. Жена-красавица, Ольгой звали, он ее с Рязани привез. Любовь – все дела, дети потом пошли. Славные такие ребятишки. Я их на прогулку водил в парк, рассказывал всякое, любимый дядька, как же! Хорошая семья… была. Знаешь, сколько раз я его с петли снимал? Табуретку обратно поставлю, сниму его, а ты попробуй такую тушу стащи, сядем обнимемся и ревем как… А чего делать? Он по жене с детьми тоскует, тоже понимаю. И жалко обалдуя этого до чертиков. А делать что? Куда податься? Мало того, что их убили, так и мы ненужные оказались. Так бы хоть в работе забыться, – дед прерывает сбивчивый рассказ, кулькает мутной жидкостью о дно стаканов. – А оно знаешь, как? Приходишь ты, положим, в фирму, или на завод, или еще куда. Тебя, положим, спрашивают: опыт работы? А ты им, положим, как есть говоришь: где служил, кем, сколько? А они, положим, как услышат, что спецназ, да всю жизнь по горячим точкам, что на Северном Кавказе воевал – так икать начинают. Боятся значит, мол, дураком пришел, того и гляди убьет кого-нибудь. А как узнают, что еще и награды имеешь – все, пиши пропало. А он что, виноват? У него семью бандиты под нож пустили. Меня радости на старости лет лишили. Своих-то внучков нет, так хоть названные были. Пришлось сниматься с мест, переехали от греха подальше, вглубь России. Маемся теперь… Я-то ладно, а он? По городу пройди, попробуй, с такой-то харей. Все косятся, только что на спину не плюют. Как же, носатый пошел, поди на рынке русский народ обворовывает, да девок насильничает. Вот и обижается… Одни мы. Я у него, а он у меня. И весь сказ.