Затерянный мир

Когда карликовское сопение достигло подвала, дед не спеша взял висящий на гвоздике, новый хорошо (а главное предварительно!) смазанный замок, и аккуратно закрыл ворота за внуком. Сопение превратилось в испуганный шепот с той стороны:

– Эй, дед, ты чего задумал?

– Хе… – неопределенно ответил Сян,– я подумаю, может на шапку пойдешь, или на органы… Поглядим.

И ушел. Вернулся с какой-то коробкой. Обманутый карлик разразился серией невнятных, душераздирающих ругательств. Но ничего, кроме неприятного смеха, в ответ он не услыхал.

Странный дедушка, между тем внес коробку в дом, установил посреди стола. Потом налил стакан самогона из заветной бутыли, что стояла в укромном месте за гладильной доской, к которой уже лет сто как никто не прикасался, отпил половину и принялся не спеша раскрывать коробку при помощи длинного, не стриженного ногтя. После вытащил на свет божий громадный кусок прикопченного сала, несколько луковиц, краюху черного хлеба, и стал, пританцовывая резать сало на длинные бело-красные аппетитные полоски, потом чистить лук. Хлеб нарезать не стал, просто выломал четвертинку и сразу же отправил ее в рот. Следом туда же отправились оставшиеся полстакана жидкости и несколько красно-белых полосок в компании небольшой луковицы.

Насытившись таким нехитрым образом, Сян наколол на нож пару оставшихся полосок и спустился к дверям подвала, сыто отрыгиваясь.

– Карлик? – позвал он узника,– а я сало ем, прикинь?

– Удавись! – выкрикнул Буцефал.

– Ага, разбежался,– ответил дед и придвинул нож с нанизанными на него аппетитными кусочками к дверной щели,– пахнет?

– Говном! – снова заорал Вильгельм и в щели сверкнул его горящий жадностью глаз.

Сян засмеялся весьма довольный собой:

– А знаешь на чем я сижу?

– На говне!

– Не угадал, не угадал! Я на твоем горшке сижу!

– Сука! – карлик многое мог стерпеть, но только не эту обиду,– какая же ты сука! Не навижу!

– Сам ты это слово,– солидно ответил дед, слизывая сало с ножа,– счастливо оставаться!

И он ушел спать.

Карлику между тем было невмоготу. Когда терпеть стало совсем невозможно, он присел в уголок и невмогота прошла. Тогда он решительно заправил рубаху в штаны и стал обшаривать подвал в поисках выхода. Выхода не было, тогда Вильгельм снова набросился на дверь. Он толкал ее разными частями своего короткого, но увесистого тела, бил, топтал, врезался с разбега, но безрезультатно.