Ящик Пандоры

Последнее время я действительно впал в меланхолию, смотря на то, что происходит вокруг, но теперь у меня есть цель…

…Снова пишу ночью по устоявшейся традиции. Прошёл месяц. На календаре 2 мая. Утренние газеты пишут, что в Бельгии и Нидерландах жители приветствуют немецкие войска. Война идёт уже почти год. Третий Рейх расширяется. Тем временем в Берлине, да и по всей Германии, объявлен сбор оловянных, медных и из других металлов изделий для нашей оборонной промышленности. Всё для армии! Даже колокола с церквей снимают.

По улицам маршируют юноши 17 лет. Недавно вступил в силу указ от 1936 года о создании Гитлерюгенд. Все юноши обязываются проходить начальное военное обучение. Всё для армии!

Как на это безумие смотрит весь остальной мир, – неизвестно. Все газеты подвержены жёсткой цензуре, а передачи иностранных радиостанций давно под запретом. Совсем недавно семейную пару, которая жила на первом этаже, посреди дня забрали в гестапо за то, что слушали радио. По доносу соседей!

Завтра я еду на границу с Францией.

Там уже некоторое время сосредоточены немецкие и французские войска. Именно там мне предстоит начать своё новое задание…»

Интересно, а этот Гюберт не боялся, что его дневник попадёт не в те руки? Или он его надёжно прятал? Судя по всему – да, прятал надёжно. И не боялся. Значит, этот Гюберт был кем-то вроде Штирлица. Штирлиц тоже, если верить кино и книге – работал в гестапо. А у киношно-книжного Штирлица были прототипы. Хм. Восемнадцатое мгновение весны. Так. Что там у бабушки в мемуарах про этого Гюберта? Он, кажется, говорил, что со Штрюмпфелем впервые встретился во Франции.

Итак, ящик. Ящик сначала хранился у какого-то «неправильного немца», который вывез его из России, потом как-то попал к Штрюмпфелю. А потом к бабушке. Бабушка так и не успела дорассказать – как именно. Но – в конце войны. Гюберта, возможно, уже не было в живых к этому времени. Штрюмпфелю был очень нужен камень.

«Вот и фронт. Странный фронт. Франция объявила войну Германии ещё в сентябре 1939 года.

И до сих пор – войска стоят на границе. Вокруг протекает мирная жизнь, как будто нет никаких военных частей в округе. Бюргеры всё так же заседают в пивных, детишки бегают по улицам, ходят в школу. Одно отличие – здесь нет той истерии, которая в Берлине повсеместно. И это радует с одной стороны. С другой – чувствуется, что рано или поздно армии схлестнутся в сражениях. Говорят, что французы возвели много укреплений, которые помешают продвижению наших войск.