Кот Усатый Эдвард XII

И даже и подумать не мог… Эх, утащить бы Туринскую плащаницу, да опасаюсь, что это грех неимоверный.

– Знаешь, с плащаницей ты поосторожней, – перекрестился Борзов, – а то увидишь перед смертью гнусных духов, свирепо грозящих, и уволокут они тебя в глубины ада…

– Ой! – испугалась старуха. В этот момент раздался дверной звонок, и она бросилась открывать.

– К нам Агентов Валентин Кахаберович из библиотеки, – доложила старуха и спряталась за плечом Борзова.

– Здравствуйте, товарищи, – в избу с поклоном вошел пожилой человек с величественным животом, на который он положил шляпу.

Его полные, гладко выбритые щеки были такими белыми, словно он специально напудрил их по старинной библиотечной традиции. – Слышу крики: пожар, овин горит! Я не мог остаться равнодушным! Такой я человек по призванию.

– Садись, Кахаберыч, – указал Борзов на лавку. А Славик пропел вполголоса:

И он вошел сюда походкой пеликана,

Достал визитку из жилетного кармана

И так сказал, как говорят у нас поэты:

Я б вам советовал открыть свои портреты.

– Вы ведь помните историю в городе Чехов? – Агентов сделал вид, что не услышал песни. Правда, так пристально взглянул на Славика, как будто сфотографировал. – Некий гражданин застал в своем сарае свою жену с предполагаемым любовником. И не вдаваясь в детали их отношений, подпер дверь и совершил смертоносный поджег!

Библиотекарь слыл скрытным человеком, хотя мог беседовать часами и обо всем происходящем в деревне и мире. Он любил говорить, что живет обычной христианской жизнью, но при этом добавить, что однажды, будучи еще ребенком, он обругал своего отца.

Или похвалиться, что он ни разу ни одну женщину не заставил спать с ним, зато женщины в общении с ним раз за разом преследуют свои цели и пользуются разными уловками. Из чего можно было заключить, что у него в жизни были, как минимум, две женщины, и могли появляться дети. Еще он утверждал, что не боится на своем жизненном пути допускать ошибки, и поэтому никогда их не совершает, приводя некоторых собеседников в состояние горького внутреннего умаления.

Пожалуй, Агентова можно было бы охарактеризовать цельной, уверенной в себе личностью, склонной при случае удивить и даже спасти мир. Но в других обстоятельствах он мог бы превратиться в особу, страдающую странными коллизиями, если не сказать фобиями, с которым и общаться было неприятно. Сам он полагал, что внутренний сумбур присущ каждому гениальному проявлению.