Ночной звонок. Рассказы

Энтин приезжал потом из Москвы и уговаривал меня бросить политех уже на втором курсе, не губить свой талант и поступать в Щукинское.

Потом я выступал в одном из народных театров Тбилиси, но бабушка считала, что эти театры – вертеп, мол мне рано окунаться в разврат с головой, знала бы она мои дальнейшие похождения, может одним артистом было бы больше.

На родительские собрания за все годы моей учебы в школе ни бабушка, ни дедушка никогда не приходили. Бабушка была уверена, что это ей должны грамоты за внука носить прямо на дом, а дед, вообще, признавал один вид собраний – партийные.

Так и катились мои школьные годы в прибивании калош чертежника Петросяна к кафедре, подливании кислоты на стул химичке, написании стен газет при помощи чернил, которые исчезали (помню, где-то вычитал, вроде на основе нашатырного спирта, сейчас не помню), так вот исчезало не все, а часть букв, а то, что оставалась писать тут не стоит, так как это была сплошная ненормативная лексика. Но я был как бы и не причем, так как когда газету вешали на стену в рамку под стекло все было в ажуре.

Однажды вечером я подпер входную классную дверь рядом парт, уперев их в противоположную стену и спустился со второго этажа по водосточной трубе. Утром в класс, конечно, попасть было невозможно. Замка в двери не было и все были уверенны, что кто-то находится внутри и держит дверь. В коридоре начиналась перекличка, чтобы выяснить, кто закрылся в классе. Представляете кто-то правда отсутствовал, его долго всем классом уговаривали открыть дверь, потом угрожали отчислением, потом прощали, но все бесполезно! К третьему уроку нас отпустили домой, а у дверей долго караулили, кто же оттуда выйдет! Вечером достали большую лестницу и поднявшись снаружи к окну – все поняли.

Виновного вычислили мгновенно, но награды со школьных олимпиад перевесили!

Урок математики я мог сорвать тем, что начинал доказывать, что учитель на доске неправильно решает задачу, что её можно решить короче, в дебатах проходил урок! На уроках литературы меня боялись вызвать к доске, так как я мог читать правильных поэтов, но не правильные стихи.

Рифмы с ненормативной лексикой читались так же громко и с выражением, как и стихи на смерть поэта!

Иногда было просто лень идти в школу, что-то типа русской хандры. Дед, будь его воля, настоял бы, но бабушка, мой ангел, говорила свою знаменитую фразу:

– Пусть ребенок поспит, ничего страшного, на один день позже профессором станет.