Амалия и мы

Так валун сваливается в речку, перегораживает ее, заставляет изменить течение. Если бы я не пошла на тот фуршет, моя жизнь текла бы другим руслом. Наверно. Ничего нельзя знать. Ни заранее, ни потом задним числом. Я получила компактный букет, да, опять те самые ротэ розэн, и двух коллег Клауса в придачу: Майкла и Павла. Первый был из Штатов, второй из Союза. Так вчетвером мы прошли сквозь официальный фуршет и продолжили позже в ближайшей пивной. Было весело, пили пиво, представьте себе, во Франции совсем необязательно пить вино, шутили.

Душой нашей маленькой компании был Майкл. Он травил анекдоты, скабрезные, но смешные. Потом на такси метнулись на Пигаль в ночной клуб – пили, танцевали. Надо сказать, русский танцевал, как медведь, оттоптал мне все ноги. Вообще он, в отличие от Майкла, был бука букой, в основном отмалчивался, кроме «да» и «нет» из него ничего было не вытянуть. Ну что вы, никакой ностальгии по родине рядом с ним я не чувствовала. Никакими березками или замерзающими в степи ямщиками меня в Союз было не заманить.

Всю ночь мы болтались по клубам, когда вышли на улицу, солнце вылезало из-за крыш, брезгливо косясь на замусоренную Пляс Пигаль. За ночь площадь превращалась в помойку, по щиколотку покрываясь обертками, сигаретными пачками, бутылками, бумажными обрывками, одноразовыми стаканчиками, разношенными презервативами, неопознаваемым рваньем. Но ничего. В девять утра выйдут дворники, и через час Пигаль избавится от следов ночного порока, вновь станет девственно чистой до следующей ночи.

Зашли в гостиницу, где остановился Клаус, он подхватил чемоданчик, заранее собранный – немецкая педантичность и предусмотрительность – и всей компанией в аэропорт. Выпили по последней в баре и расстались: Клаус улетел, я, поймав такси, поехала отсыпаться, куда делись Майкл и Павлик, бог весть.

Клаус звонил мне каждый день, и раз от разу наш разговор становился все более близким, интимным, все более откровенным. Он неуклонно шел к сакральному слову: «люблю». От «вы» к «ты», от «думаю», «помню», «нравишься» к «хочу» и «люблю».

И ещё ротэ розэн, те самые, которые бидойтэн либэ. По субботам в двенадцать часов в дверь звонил посыльный из цветочной лавки, передавал мне букет пунцовых роз. Если я не ночевала дома, а такое случалось, то забирала свой букет у консьержки. И та, старая дева, сухая и плоская, как лист из гербария, каждый раз вздыхала, кисло улыбаясь: «Почему ей? Почему не мне?»

По началу влюбленность Клауса казалась мне смешной.