Чужие зеркала: про людей и нелюдей

А воздух какой!

Он с работы электричкой прямо туда ехал, один. И оттуда же – на работу, домой только на выходные приезжал, помыться, побриться, рубашки постирать. Но это он не сразу начал. Первый и даже второй год пытался Катю уговорить, чтоб вместе ездить, потом стал потихоньку на даче ночевать оставаться, не часто, один-два раза в неделю, а теперь практически на весь летний сезон туда переселялся.

* * *

– Дим, ты долго сидеть собираешься?

Было уже почти двенадцать, но Катя, видимо, все никак не могла уснуть из-за головной боли.

– Нет, Котенок, сейчас абзац допишу и лягу. Как голова?

– Ничего. Уже легче.

Дима писал свою первую монографию. «Пора, тебе Дмитрий Алексеевич, пора книженцию издать», – говорил его шеф-профессор, одобрительно кивая бугристым толстым носом, в который, казалось, вросли большие дымчатые очки. Материал давно собран, куча статей вышла. Ему даже командировку в Португалию организовали, когда он кандидатскую защитил, езжай, ройся в архивах, собирай материал на своего этого, как ты говоришь(?), Родригу Домингуш де Соуза Коутиньо Тейшейра де Андраде Барбоза(?).

Вот-вот, на него родимого.

– Где он у тебя сейчас? – Катя имела в виду Барбозу.

Дима читал ей куски из своей будущей монографии, темой она не владела, конечно, но стиль ему порой правила.

– Повез королевский двор в Бразилию, тысяча восемьсот седьмой год. Я тут что-то подзашился, не пойму, как куски расставить. Послушаешь завтра?

– Ты ж к родителям завтра едешь.

– Фу черт, точно.

Я забыл совсем, думал поработаю в свое удовольствие. Ладно, потом тогда.

– Ложись уже. Ящик жжужит, я уснуть не могу.

* * *

Эта португальская командировка много значила для него, месяц просидел в Торри ду Томбу, Национальном архиве, самого Лиссабона фактически не увидел, только в последние два дня промчался по нему, как конь тыкдыкский, пытаясь купить что-нибудь Катеньке и матери – привез им какую-то ерунду, уже и не вспомнить. Обе остались недовольны.

Командировка оказалась значимой не только для его работы.

Для семейной жизни тоже. Вернувшись, он сразу понял: у Кати кто-то есть. И этот кто-то – скорее всего Вадим. Наверняка, Вадим. Вадим, больше некому. Недаром же они в одном музее работают. Катя изменилась. Стала такая лучезарная, что ли. Счастливая, опрокинутая сама в себя, в это свое счастье. Мягче стала, ласковее. Красивее даже, хотя ему казалось, куда уж еще красивее. А вот. И в постели стала нежнее, тоньше как-то, чувственнее.